11. Московская экскурсия

Столь многообещающая поездка в Москву и безумные приключения свелись к пьянке в «атмосферной»  общаге сразу после прибытия. Присутствовал и обещанный главный химик страны – обрюзгший грустный мужчинка поношенного возраста с беглыми слезящимися глазами. Я подумала, что некоторым людям ни в коем случае не стоит снимать очки – теряется, порой единственный, аксессуар интеллигентного человека. Женька уверял, что перед нами ум эпохи, а я чувствовала потную ладошку на своей спине и не могла связать Женькину гордость со своей брезгливостью. Под разными предлогами я пересаживалась с одного опасно скрипучего стула на другой пока гений современности, видимо решив, что достаточно хорошо отрекомендован, не попытался утянуть меня на серый ком несвежего белья рядом стоящей кровати.

 

Женька как раз умчался за новой порцией «вдохновения» в ларек напротив, пообещав скоро вернуться. Женька и обещания два, существующие в параллельных мирах явления, но Женька умудрился прийти вовремя — я как раз собиралась разбить о голову гения пустую бутылку. Мировая химическая наука не потеряла своего светилу, а Женька, похоже, лишился товарища и поддержки на кафедре. Уходя, талантливый ученый и несостоявшийся насильник, достал из замызганного портфеля, тщательно протер и надел старые очки в толстой оправе с огромными линзами, став сразу беспомощным и жалким. Мне стало неловко, я уже простила и пожалела умного человека за внезапную пьяную похоть. Наверное, будет с утра переживать… Впрочем, скорее всего не будет. На прощание великий химик сказал, что думал, что проведет вечер с интеллигентными людьми. Ему жаль потраченное время и, оказывается, он сильно ошибался насчет Женьки.

 

Когда дверь закрылась, Женька процедил сквозь зубы, что гений, оказывается, тот еще мудак, а я, стоит за мной не проследить горазда распускать руки и того и гляди укокошу какого-нибудь незадачливого мужичка.  Потом, выпив пару бокалов под бессмысленный треп, Женька впал в депрессию и ушел в ночь, не сказав ни слова и не позвав с собой. Я осталась разглядывать натюрморт из недоеденных консервов, вонючих бычков в фарфоровом блюдечке с васильками и открытой банкой соленых помидор – «совершенство вкуса и формы» — остатки продовольственной посылки Женькиной мамы вечно голодному сыну в чужую и негостеприимную Москву.

 

Странная ночь в общежитии: в одежде, на расстеленном на подушке полотенце из чемодана – вскакиваешь на каждый скрип, не доверяя расшатанному шпингалету на двух ржавых гвоздях. Устоявшийся запах холостяцкой запущенности, ржавчина в раковине, желтая несмывающаяся лужа в унитазе, стертые до дыр непарные тапки и большой желтый блин люстры под потолком. Впрочем, люстра успокаивала, напоминала детство. Я не стала ее выключать и смотрела на пыльный свет, отбрасываемый на разорванную проводкой побелку потолка. «Если свобода – это жизнь в свинарнике, а ты выше того, чтобы убирать за собой посуду, а получать удовольствие от жизни значит — пить пока не рассеется убожество и пока не пропадут в тумане разума тени безысходности? Если ученый с мировым именем не может купить себе нормальную одежду и пьет не Коньяк ХО, а самую дешевую водку? Это,  свобода? Быть может, Женька и его ученый друг просто когда-то упустили момент и не научились это принять. Слишком много пили за свободных, раскрепощенных и неординарных себя? Потом незаметно смирились с тем, что будущее мало чем отличается от настоящего. Они не хотят или уже не умеют бороться? Почему Женька не уедет на Запад? Неужели мой яркий, искрометный друг закончит свои дни в такой вот общаге с лозунгами о высших материях, презрении к скучному обывательскому менталитету и не сделает ничего, чтобы просто нормально ЖИТЬ?» Я вдруг поняла Женькину сентенцию про интерес к жизни после смерти. ТАМ действительно намного интереснее, чем  ЗДЕСЬ.

Уже под утро я провалилась в тяжелый густой сон, так и не решив, что делать дальше. Оставшиеся три дня я, точно, не хотела проводить в свободе и приключениях по Женькиной программе.

Катаясь на карусели в парке Горького, Женька сказал, что его все достало. Он долго думал и решил, что переберется, пожалуй, на туманный Альбион.

-Если так посудить, то ничего меня здесь не держит. Кандидатскую я уже написал, никакие важные проекты пока не веду. Пошло оно всё… Меня приглашают в Лондон. Буду им там пробирки мыть. И начал петь фальцетом: -Пробирочки мои, пробирочки…

-Почему сразу пробирки?-перебила я исполнение

-Ну, а на кой ляд я им еще нужен? Там все, кто из России, — продолжал свою арию Женька, — пробирочки-пробиииирочки моют. Я об этом слышал и уже не раз. Ну да ладно, пробирки, так пробирки. Зарекомендую себя в лучшем виде, стану у них сначала главным по пробиркам, а потом, глядишь, еще чего доверят. Элиция, а как вы относитесь к идее пойти в кафе? Вы сегодня как, буянить не настроены или мужчин сразу попросить покинуть помещение?

 

Женька несмотря на ярко выраженный эгоизм, породивший пофигизм ко всем жителям планеты, подошел к вопросу моего пребывания в Москве с фантазией. За несколько дней устроил мне «погружение в страноведение на примере одного города» Домой, в Берлин, захотелось до крамольных мыслей об отвращении ко всем будущим приключениям, до желания обнять Алекса и просить у него прощения за такую, вот, себя.

 

Я никогда не любила Москву. Еще с детства, с первых поездок в столицу мне казалось, что город наполнен людьми, как банка гречневой крупой. Люди с чемоданами и авоськами. Авоськи – их сумки, состоящие из дыр, как и их человеческое достоинство, растерянное в очередях к чиновникам. Их заискивающие улыбки к давно отрепетированной грубости служителей сервиса, отпечатались глубокими морщинами. Люди из гречневой каши не заслуживают уважения у вахтеров, водителей транспорта, продавцов и милиционеров. Огромный и беспощадный город затягивает и поглощает крупинки в душное жерло метро, переваривает в тесноте грохочущих вагонов, выплевывает с массой таких же– заряженных чуждой энергетикой, толкущихся в броуновском движении отрицательно заряженных частиц.

Теперь Москва сильно изменилась. «Посмотри, какой она стала! Что твой Берлин в сравнении?» Но люди из гречневой крупы так никуда и не пропали, как не пропала и цепь конвейера, поглощающая стремления к лучшей жизни, перерабатывая живой человеческий материал в отбросы столичного общества.

Москва, с помпезным центром, роскошными и пропорционально своей стоимости нагло-беспардонными людьми и машинами. Спальные районы, пропахшие бедностью, отходами, загаженными дворами и подъездами, с одуревшими от круговорота безнадежных будней и пропитыми до стертой неузнаваемости лицами.

Москва, вновь открывающаяся мне благодаря Женькиным стараниям, мне не нравилась ни нарядная, выпячивающая свое богатство, как золотое бельмо на воспаленной роговице глаза, ни тем более, скрытая от чужих глаз, перенесенная за колючую проволоку Московского дорожного кольца – нежелательная и вычеркнутая с показушного праздника.  Да что Московские задворки, вся Россия оказалась по ту сторону центрального благополучия.

При любом ракурсе от Москвы несло тщеславием, грубостью, большими возможностями и несбывшимися надеждами, легкими деньгами и потраченной в суете жизнью.

Город тяготил. Почему-то вдруг отчаянно захотелось уехать в Питер, иррационально любимый с детства и, наверное, уже на всю жизнь. Казалось, в нем другие люди и другая система ценностей. Почему бы не пропахнуть дождями,  найти в Мариинке Игоря, и составить план на жизнь без всякого плана на жизнь…

Но еще через два дня я возвращалась в Берлин с четким пониманием, что уже не способна на Поступки даже ради эйфории предчувствия секса под загадочные улыбки грифонов.

Женька сказал, выслушав про мои питерские мечты, внимательно разглядывая бокал вина на свет:

-Элиция, ты меня, право, не перестаешь удивлять! Я предложил тебе отпуск от Алекса, а не падение в пропасть идиотизма. Тебе не хватило увиденного здесь? Ты все еще хочешь колотить стаканы и кричать о своей несчастной доле,  ухитрившись схватить за яйца немецкого аристократа с замками и профессорами в семье?

Как обычно, не найдя изъянов в вине, Женька вылил в себя содержимое одним длинным беззвучным глотком. – Элиция, ты знаешь, как я тебя люблю? И посмотрел уже совсем пьяным взглядом: -Не трахай никому мозги, Элиция, возвращайся и живи со своим Алексом, он у тебя хоть и зануда, зато тихий-мирный, любит вон тебя… Эх, Элиция… вот и встретились два одиночества… Как всегда, запел Женька и стало ясно, что на сегодня это всё.

12. Попутчицы

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *