13. Побег

Бегу по туманному ночному полю от беззвучно нагоняющего автомобиля. Он уже совсем рядом, но я боюсь обернуться назад, лишь из последних сил пытаюсь оставаться в освещенной фарами полосе. Ноги утопают в тяжелой от росы траве, я спотыкаюсь, быстро вскакиваю и бегу-бегу дальше, перескакивая через ямки и холмы. Сил не остается, а страшная огромная тень все ближе. Я не думаю, что будет потом, потом для меня не существует. Голову разрывает стучащий в виски пульс, легкие разрываются от обжигающей боли, я больше не могу, падаю на четвереньки, начинаю медленно поворачиваться и слепну от яркого света.

 

На этом месте я всегда просыпалась, но еще долго не могла выбраться из накрывшей волны ужаса.

 

Я точно знаю когда и почему появился этот сон.

 

Мы ждали переправу. В детстве особенно трудно ждать, а время тянется так медленно, что можно отсчитывать падающие крупинки в песочных часах, особенно когда там, на другом берегу, целый мир бесконечного лета, дача и друзья – бесхитростное детское счастье. Родители встретили соседей по даче, для них ожидание парома часть необязательной, скорее полезной программы «заодно узнали последние новости», а я, устав от скучных разговоров, ушла в сторонку и, перегнувшись через перила старого понтона, смотрела на полноводную холодную реку.

 

Блики на воде, быстрое течение, чужой разговор затекает в уши, а я запоминаю, представляю до беспощадных деталей и сублимирую в ночной кошмар. Говорили двое. Один мужчина в темном брезенте рассказывал другому, сплевывая в воду желтую слюну: «Заяц — дура, главное, чтобы попался в свет фар…Мы с Семенычем на его УАЗике ходили… Сам под колеса выпрыгивает…». Он хрипло смеется, делает затяжку и как будто, почуяв как я замерла, застигнутая страшной догадкой, продолжает: «И бежит и скачет зигзагом, а свернуть в сторону от света умишка-то не хватает… Вот и думаешь – сразу по нему пальнуть, чтоб не мучился, значит, или подождать, когда сам сдохнет от усталости или от страха сердце не выдержит. А что шкуру-то портить? Тоже, знаешь, хорошую можно шапку справить или вот моя Зинка приноровилась из этих шкур…» Я не слушала дальше, папа позвал, подходил паром.

 

 

Возвращалась в Берлин я с той самой легкостью человека, который, наконец, знает, что делать и как жить дальше. Я чувствовала себя почти счастливой и благодарила Ковригина за отличную идею шоковой терапии поездки на Родину.

Вообще-то, принять судьбоносное решение – это, прямо, моё! Потому, что принять решение и реализовать его в жизнь два совершенно разных по вкусу пирожка.  Горжусь собой, ввиду принятия этого самого решения, смакую картинки предстоящей прекрасной жизни, начиная с последней сигареты, с понедельника, доев последний кусок торта, чокаясь последним фужером, прощаюсь с неугодным прошлым, ко мне уже не имеющим отношение, потому, что вот-вот принятое решение пробьет скорлупу былых неудач и вылупится прекрасная царевна-лебедь, не знающая ничего про сомнения и горький вкус поражения.

 

Если пересчитать все мои принятые за жизнь решения и те, что удалось реализовать, повесить в виде медалек на стене, излюбленный японцами стиль совершенного минимализма в интерьере нисколько не пострадает – и даже не то, чтобы «меньше, да лучше», нет, скорее, останется «ничего лишнего» или абсолютно ровная белая стена.

 

В жизни есть решения, но есть настроения и есть желания. Есть победители, укротители львов и собственной лени, но больше все-таки таких, любящих свои суждения о поступках, ревностных ценителей своих фантазий.

Интересно, а насколько Алекс верен решениям? Обещает ли он себе что-нибудь с понедельника? Может быть он, сжимая в руке наточенный грифель, выискивает именно мое имя в коротком списке претендентов на вечное забвение, принимает решение – разлюбить, забыть, проклясть…

 

И вот, он уже спешит на перрон с икебаной из виноватых улыбок, астр, роз, лютиков и вечнозеленой берграс.  Первый взгляд на мужа и мое решение «жили они долго и счастливо» становится очередной медалькой, со слабым звоном отлетающей от стены. Не долго длилась новая жизнь. Как раз успела сойти с поезда.

 

Это была пасха. Моя вторая пасха в Германии.

На еще смущённых после зимнего однообразия деревьях появилась липкая дымка первой листвы. Природа рождается из зимы со звонким, птичьим обещанием радости.

Устав от серого берлинского неба,  жители выползли на солнечный зов с детским предвкушением праздника и превратили просыпающийся мир в нашествие пасхальных реквизитов.  Что ни подоконник, то приводящая в умиление сцена из жизни зайцев. Офисные столы, столики кафе, кусты у дома преображаются за один день, повсюду разноцветные, жизнеутверждающие, как сама весна – яйца!

 

Меня удивила эта всеобщая эйфория от предстоящего праздника. О Пасхе в России остались смутные воспоминания, да и те неоднозначные. Кажется, яйца варили в шелухе от лука или это была свекольная кожура? Невнятные разговоры о куличах, кто-то ходил слушать колокола в церковь. Помню пугающие неожиданностью поцелуи в щеки «Христос Воскрес». Впрочем, в нашей мусульманской республике про исконно исламские праздники было известно и того меньше.

В детстве интересоваться религией дочери партийного работника было стыдно и нельзя. Во время Перестройки святую веру в одночасье обрели все. Ходили с песнями вокруг церкви те, кто и раньше верил, но скрывал, а также новоявленные «рабы божьи» — хозяева жизни 90-х- бандиты и безпредельщики. Пьяный поп крестил всех подряд, отпускал грехи и ездил по городу на новом «Мерседесе».

 

Алекс предупредил заранее, что на Праздник поедем к родителям. Таков обычай, так полагается у всех порядочных семей. У немцев в почете стабильность, семейственность, ежегодные декорации окружающей среды. Я в курсе. Все это я уже проходила на Рождество. А прошлая Пасха прошла незамеченной в суматохе из-за чуть не сорвавшейся свадьбы. Помню только, что на деревьях в палисаднике как-то утром запестрило большими пластиковыми конфетти. Я тогда только успела подумать: «Яйца на деревья кто-то повесил, вот чудаки, делать нечего…» Соответственно, мне было «чего делать» – спасать брак, честь родителей и своё однажды придуманное будущее в стране, где к интерьеру к празднику относятся серьезнее, чем к своей внешности.

 

Мы в Городке. Светлый праздник, добропорядочные, не ведающие финансовых бессонниц люди. Опять подарки друг другу и всем вокруг, дети рыщут по кустам в поисках яиц, конфет, подарков, где их разложили в избытке все те же щедрые зайцы. Каждое утро начинается с битвы на яйцах за завтраком, плавно перетекает в давно распланированные встречи в за месяцы, заранее зарезервированные рестораны с родственниками и друзьями. Все тоже Рождество, только другие декорации и теплее.

 

Я не чужая на празднике жизни: много ем, смеюсь и не хочу никого расстраивать. Мой слабо кипящий бульон из разваренных и выжатых надежд на осмысленно счастливый брак с нелюбимым мужем, приправлен соусом старых обид и оставлен доходить на маленьком огне, прикрытый запотевшей крышкой добытой украдкой страсти. Если ничего не менять, то бульон может вариться долго,  лишь изредка выпуская, свистящий о неминуемом пар.

 

Про мое истинное настроение никто не знает. Я больше ни с кем не делюсь. Благодаря Аудроне я поднаторела в покер-фэйс и плохо помню свое настоящее выражение лица. Я научилась быть разной в зависимости от обстоятельств. Аудрона профессионал и умеет мимикрировать намного лучше, если ей так надо, но зато я быстро научилась. Алекс совсем не умеет скрывать чувства, поэтому не важно, какие у него карты. В итоге проиграют все, но есть опасность, что привыкнув носить маску можно пропустить момент конца игры.

 

Аудроне уехала на праздники домой, объяснив это тем, что у них в семье тоже традиции.  На самом деле, думаю, она просто не хотела встречаться с родней Андреаса, елейным голосом благодарить за подарки, улыбаться сотне дядюшек и тетушек.  Может быть в этом она честнее и лучше меня, только её  Андреасу от этого не намного легче.

 

У больных при смерти перед самым концом наступает резкое улучшение состояние. Кто мне об этом сказал? В связи с чем? Не знаю, но думаю, что это и про чувства. Про длительный процесс прощания, когда уже ясно, что ничего поделать нельзя, но надо довести до конца, до логического и бесповоротного, совершенного, как смерть. Когда Точка невозврата — видимая цель, слишком мелко опускаться до выяснения отношений. Там, где тлел мизерный, но все-таки,  огонек надежды, именно там, на пепелище распускается во всем своем ледяном великолепии цветок по имени равнодушие.

 

Алекс как раз начинал вставать, кушать с аппетитом, готовится к выписке после полуторагодовой неопределенности и отчаяния. Мы больше не ссоримся и вместе смеемся над шутками. Говорят, что когда людям одинаково смешно — у них есть будущее. Я бы согласилась, но это неправда. Смех, ирония, юмор — приятные попутчики даже на самом сумрачном пути.

 

Пасха закончилась. Обнимаемся на прощанье с родителями, погружаем в машину многочисленные подарки, свертки с угощениями и уезжаем из Городка. Позади остаются стены  старой крепости, веками оберегающей жителей от чужеземных набегов. В Городке было легко играть в счастье. Мы удаляемся от защитных сил Городка, возвращаемся в Берлин – город коллизий, переплетения судеб, как и все мегаполисы, жестокого к романтикам и наивным мужчинам из Городка, где с детства все кажется простым и повсюду оберегающая родительская любовь.

 

В пути, по инерции, пока хватает заряженных праздником батареек Городка, мы смеемся. Мы все еще улыбаемся, когда заходим в квартиру. Алекс напевает и жонглирует разномастными сумками и пакетами, перетаскивая их из машины, обнимает меня, проходя мимо. Он не ждет подвоха и не боится больше моей реакции – он выздоравливающий больной, уверенный в неизлечимом счастье.

 

Уже поздно, за окном так быстро наступает ночь. Я иду в ванную, по дороге снимаю серьги, обручальное кольцо и свадебный подарок — тяжелый браслет из драгоценных камней. Развернувшись на полпути направляюсь в спальню – там на трюмо стоит ларец для хранения блестящих безделушек.

 

-Ты почему опять снимаешь кольцо? — спрашивает Алекс все еще игривым тоном. — Боишься потерять его под душем?

-Нет. Ты же знаешь, что кольцо всегда лежит здесь.  Я просто кладу его на место.

У Алекса тает улыбка и вместе с ней включаются пока еще еле видимые сигналы тревоги в глазах.

-Зачем же ты достала его?

-Я не хотела расстраивать родителей и чтобы избежать ненужных расспросов.К тому же ты сам просил надеть браслет. Тебя же не удивляет, что я и его снимаю. Ты прекрасно сам все понимаешь, — я попыталась примирительно улыбнуться

-Нет, не понимаю! Наверное, в этот момент ему кажется, что есть маленькая надежда, что если говорить грозным и уверенным тоном, стремительно возвращающийся недуг испугается и отступит. -Я не понимаю, почему ты не носишь кольцо и надеваешь его только для того, чтобы успокоить моих родителей. А ради меня и нашего с тобой брака ты носить его не собираешься?

 

Я молча качаю головой и почему-то не хочу смотреть ему в глаза.

 

-Ты не можешь так со мной! — кричит Алекс.

 

Потом все происходит быстро, но в голове время остановилось в виде отдельных размытых кадров. Вот Алекс выбегает из спальни и одним движением сбрасывает все вещи со стола и подбирает с пола телефонную трубку. Вот он, сбиваясь, набирает дрожащими пальцами номер и кричит в трубку так громко, что мне хочется зажать уши, но я стою и смотрю не в силах оторваться, а он снова и снова выкрикивает невидимому собеседнику, переходя в рыдания, одну и ту же фразу:

 

«Она опять сняла кольцо! Она опять сняла кольцо! Мама, ОНА СНЯЛА КОЛЬЦО!»

 

Потом были какие-то слова, сказанные мной некрасиво и с брезгливостью, так говорят тогда, когда знают, что говорят в последний раз, не думая, зато от души и не выбирая выражений. Его ответ «не нравится можешь уходить! Что ты здесь тогда делаешь?» Мое удивление и неожиданное чувство, похожее на долгожданный триумф: «Я тебе уже говорила, что если ты еще раз скажешь «Уходи!», я уйду. Ты, наконец, сказал. Все честно!». Я хватаю свою наплечную сумку, уже на ходу, застегиваю туфли и выбегаю из квартиры в ненадолго расступившуюся от света подъезда черно-синюю ночь.

 

За все надо платить. За жизнь — смертью, за вкус победы – пóтом, за молодость и красоту – старостью, за здоровье – отказом от глупостей, за сбывшиеся мечты – всегда платят серыми ассигнациями будней, а попытка быть собой покупается за право других тебя ненавидеть. Я знаю, что не смогу купить всё, у меня не хватит. Меня не хватит! Плачу за сбывшиеся мечты и сразу же, без сдачи, за ненужную химеру — быть собой. На здоровье, победы и красоту – берите, все что осталось… Какая-то мелочевка.

 

Я бегу по ночной дороге. Я уже достаточно убежала от дома, но все еще не могу остановиться и продолжаю бежать несмотря на стук в висках и пересохшее горло.  Мне страшно: я скорее чувствую, чем могу слышать, как на нашей улице хлопает входная дверь и заводится мотор машины. Машина быстро и бесшумно набирает скорость. Темная дорога освещается лучом дальнего света фар. Я сворачиваю на другую улицу и успеваю не попасть в освещенный участок. Я не хочу назад. Я не вернусь туда больше! Впереди будка старого телефонного автомата. Я распахиваю дверь и сажусь на пол, спрятав голову между коленями «меня не видно! Меня не видно! Я в домике!»

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *