14. Чебурашка

Машина проехала мимо. А я продолжала сидеть на полу телефонной будки, с бешенным грохотом пульса в висках, с огненными струйками стекающего по спине пота и прислушивалась к поселившемуся в душе чувству, похожему на предсмертную, изобилующую красочными подробностями эйфорию сбежавшего от монахов Мцыри. И я буду рассказывать потомкам «Ты хочешь знать, что делал я на воле? Жил…» Ни страха о будущем, ни раскаяний в произошедшем. Мне беспечно, легкомысленно и еще я отчаянно горда своим побегом! Я сделала это! Меня не поймали! Я ловкая быстрая и ни чуточки не похожа на вечно готового к разрыву сердца зайца. Я кричала про себя «ура!!!»  и, постепенно, по мере восстановления дыхания, приходила в себя. Я, как человек после обморока, начала ошарашенно оглядываться по сторонам, потом испугалась, что, наверняка, сильно испачкала светлые бриджи и как я теперь в таком виде. Неуклюже поднявшись, стараясь теперь не испачкаться еще больше, я пыталась узнать этот мир заново. Знакомые места, не так далеко от дома, но как меняет ночь очертания проигнорированных при свете дня предметов. Неужели ту скамейку всегда окружали такие заросли? А вход в соседний двор охраняют ворота с каменной кладкой и каким-то гербом на торце. За воротами обычный двор, но в нем почти совсем нет света, только красной маленькой точкой на третьем этаже кто-то выгуливает свою бессонницу в дымке сигаретной безмятежности. Когда на улице послышались голоса, я механически взяла в руки трубку и сделала вид, что разговариваю по телефону. Люди прошли мимо. Смеющаяся компания припозднившихся завсегдатаев кнайпе за углом. От их удаляющихся спин и стихающего шума голосов стало неуютно до озноба.  Люди прошли мимо не торопясь, уверенно, с каждым шагом приближаясь к своему дому, к своей постели. Что-то неуловимо важное, родное в своей понятности слишком быстро растаяло, съетое вчерашним днем.

 

А еще через какое-то время стало действительно холодно. Шелковая футболка прилипла к пояснице влажным компрессом из остывшего пота,  безприютные в коротких штанах икры покрылись шершавыми гольфами гусиной кожи. Из всех вещей — маленькая сумка через плечо с моей неразлучной записной книжкой. В книжке обрывки грустных стихов и мыслей, паспортная монохромная фотография девушки, смотрящей в объектив колючим взглядом из-под черных, застигнутых врасплох пружин волос, номера телефонов и на последней странице дни рождения людей, с которыми меня больше ничего не связывает.   Все! Все! Ни денег, ни документов. Нет, не все! На дне сумочки связка ключей от дома. Смешная попытка доброй судьбы к тем, кто умеет возвращаться.

 

 

Свобода — это весеннее поле, кудрявые облака и дорога, уходящая вдаль за манящий приятными сюрпризами горизонт. Как- то, так. Может быть еще попутный или встречный, но, по-любому, шальной и ласковый ветер? Когда сидишь в удобном кресле, в надежной скорлупе мягкого света абажура и все насущные проблемы –съесть на ужин бутерброд или, все-таки, салат, а все планы на вечер –посмотреть перед сном новый остросюжетный фильм, тогда мысль о свободе кажется вдруг невероятно заманчивой, волнительной, как в недосмотренном, пропитанном счастливыми обещаниями утреннем сне. А еще свобода, это то, о чем приятно мечтать, ковыряя вилкой воздушный торт, такой же приторно сладкий, как и представления об абсолютно ТВОЕЙ жизни, не запачканной обязательствами, обещаниями, хорошими намерениями, чужими ожиданиями.

 

На первой же поверке свобода оказалась беспринципной девкой, с проступающим из под некогда кремовых кружев кислым запахом страха, извращенкой, шепчущей чужими голосами за размытой границей света от фонаря, ближайшего,  к телефонной будке, — моей теперешней зоне комфорта. Так долго манящая Свобода, теперь издевательски насмехается, заполняя тревожное пространство слишком громким гудком бессмысленного ожидания вызова, и сразу же переходит в надрывный смех, в такт, отзывающийся нервическим подергиванием во всем теле: занято! занято, занято! Твое место в веренице ожидавших и получивших долгожданную свободу теперь занято, занято  ТОБОЙ, твоим загнанно озирающимся по сторонам отражением в исцарапанном стекле. Ты получила то, о чем привыкла сыто мечтать – вот и она, твоя свобода. Получай и оплачивай счет за доставку! Наслаждайся! Распишись напоследок: с условиями ознакомлен, назад принимается только в нераспакованном виде, неиспорченной, без следов пользования. Теперь поднимай флаг,  достигнутой  цели за той самой бездной горизонта – надоевший салат из морепродуктов по вечерам, однообразно легкий весенний вечер на балконе в облаке распустившейся сирени теперь по другую сторону недосягаемой линии быстро пролетевшего момента беззаботной жизни.

 

 

 

В конце 90х, в России, мобильные телефоны уже заняли почетное место в иерархии предметов роскоши. Огромные телефоны, не помещающиеся в карман, сначала лежали только в салонах автомобилей или в портфелях богоподобных обладателей чуда техники, помноженной на сказочную стоимость. Чуть позже, с большими трубками у уха, с антеннами, направленными на прямой посыл в небеса, стали ходить многие уважаемые люди. Телефон стоил больших денег, а те, у кого таких денег не было, но быть «крутым» очень хотелось, поступали, как мог приятель Миша – покупали пластмассовую подделку – точную копию настоящей модели телефона и бросали небрежно на переднюю панель автомобиля, объясняя уступчивым от произведенного впечатления девушкам «кончилась батарейка, завтра дам поболтать сколько захочешь». Кстати, Мише хватало личного обаяния, чтобы про «трубу» наутро никто не вспоминал.

Кто-то умудрялся говорить в пластмассовую игрушку, прогуливаясь по улицам и ловя на себе завистливые взгляды, что видимо тоже, как-то поддерживало веру в собственную неотразимость, ну лишь слегка приукрашенную «богатством» китайского происхождения.

Первое время в Германии я долго приходила в себя от шока. Мобильные телефоны не являлись обязательным атрибутом достойнейших из альфа-самцов, напротив, неожиданно оказались в руках у студентов, сидящих на лавочке бомжей, у бегущих из школы детей. Телефоны были у всех или почти у всех. У нас не было. У Селены, у родителей Алекса были, а у нас нет.

По непонятной для немецкого дипломированного инженера причине, Алекс считал мобильные адским созданием современных технологий, ворующим душу и свободное время. «Ты понимаешь во что превратится наша жизнь? Мне постоянно придется с кем-то разговаривать, на что-то соглашаться или, наоборот, от чего-то отказываться. Все время будут куда-то звать, просто названивать со скуки, желая поболтать.» Простой способ – отключить звук или сам телефон, по причине внутренней порядочности, Алексу в голову не приходил. Для него мобильный являлся чем-то сродни таблички на лбу «доступен в любом месте, в любое время».  Алекс иногда мог настоять на своем, а я не пыталась особо переубеждать, понимая, что для меня телефон тоже скорее осложнил бы жизнь и тут я была согласна с мужем, украл бы мою душу. Мои загулы с Аудроной омрачились бы постоянными звонками, забудь я вовремя отключить телефон, а Алекс бы умолял не отключаться, проверял зарядку перед выходом,  преследовал меня, спрашивал где я, когда буду дома, надо ли за мной заехать, привычно легко переходя от уговоров к слезам. Мои часы отдыха от реальности омрачились бы постоянной необходимостью прятать и пытаться вычеркнуть из сознания его причитания, отвлекаться от ничего не значащих, но именно поэтому прекрасных диалогов в компании беззаботных людей с жизненными установками мотыльков.

 

А теперь? Теперь я, как Чебурашка буду жить в телефонной будке и искать себе друзей, нажимая беспорядочно кнопки. Кстати, у Аудроны телефон мобильный, как раз-таки, есть! Это ли не удача! Я достала записную книжку и наскребла в карманах какую-то мелочь. Лишь бы она уже вернулась в Берлин! Лишь бы не отключила телефон.

 

Трубку никто не брал. В глухой тишине ночи звонки в пустоту раздавались как-то особенно угрожающе. Ну, и что теперь делать? Я порылась в записной книжке, посмотрела на часы и, все-таки, решительно набрала домашний номер ее «лююююбимого почти мужа» Андреаса. Если она вернулась из Риги, то она непременно дома, а если ее нет, то я спрошу Андреаса не знает ли он куда она пошла. В крайнем случае напрошусь подождать у них в квартире. Ну не откажет же он мне?

Трубку опять не брали. Когда я подумала, что у отчаяния есть свой позывной — длинные гудки в трубке, телефон вдруг неожиданно отозвался сонным голосом Андреаса, он забыл представится и просто пролепетал в трубку сонное «да?!».

-Андреас, это ты? Извини за поздний звонок. Мне срочно нужна Аудрона.

 

В трубке долгое молчание и я засомневалась, может быть не туда попала или Андреас не успел спросонья меня понять и поэтому повторила еще раз, уже по-английски.

-Я понял, кто звонит и что тебе нужна Аудра. Наконец раздался теперь уже какой-то уставший голос. -Но я не могу тебе ничем помочь. Я не знаю где она.

-Она не сказала в какое кафе пошла или в какой клуб?

Я понимаю, что задаю ужасно глупые и бессмысленные вопросы. Когда Аудроне делилась с Андреасом своими планами? Но мне непременно надо спрашивать дальше, чтобы эта только что возникшая ниточка, связывающая меня хотя-бы как-то с миром, где есть или недавно еще была Аудрона, случайно не оборвалась. Конечно же, он ничего не знает и не узнал бы даже если бы захотел – Аудрона тщательно хранила от Андреаса, а я от Алекса нашу вольную жизнь. Нашу тайную от них жизнь. Жизнь, где мы чувствовали себя теми, кем захотим и наслаждались этой короткой имитацией свободы, как желающие признания бедолаги, своими телефонными трубками, поддерживающие иллюзию для себя и других, о существовании реальности на том конце пластиковой пустышки. Ни Алекс, ни Андреас не были частью той жизни. Глупо ожидать теперь помощи. Он не знает и не может знать где она.

 

Андреас помолчал, а потом сказал все тем же потухшим голосом.

–Я не могу тебе помочь и не знаю где она. Сказал он в подтверждении моих слов. И вдруг обрушил на меня короткие злые фразы:

-Я ничем тебе не могу помочь, единственное, что я знаю точно, твои поиски ни к чему не приведут.

-Почему? Что случилось?

Я слышала его прерывистое дыхание в трубке:

-Она ушла от меня. Кажется, он едва сдержал всхлип или это помехи на линии. Голос ненадолго пропал и появился снова с неестественной громкостью.

-Она ушла насовсем. Она уехала из Берлина. Она не вернется сюда, понятно? Ты слышишь меня? Она не вернется!

 

-Как? Я больше не смогла сказать ничего, кроме этого, тупого «как». -Как ушла от тебя и не вернется? А как же теперь…

Я хотела сказать «Я». А как же теперь я? Но спохватилась. Понятно, что Андреас пока решает вопрос «А как же теперь он». Как он без нее. Кого он будет ждать вечерами, не одобряя, но и не смея сказать о том, что его по-настоящему пугает. «Только возвращайся», читалось в его взгляде каждый раз, когда она уходила в ночь. И вот, она от него ушла. Естественный сценарий всех известных сказок про любовь — кто-то ждет, кто-то позволяет себя ждать до тех пор, пока не находит куда уйти. Может быть ей просто надоело? Надоел этот город, надоел ждущий на диване Андреас, надоела подруга. В подруге, то есть во мне, соседствует неудовлетворенность и нерешительность. Нужно ли ждать таких подруг или все-таки, табор уходит не оглядываясь на  сомневающихся?    Меняются места и декорации, а сценарий остается одним и тем-же. Женщины-перекати-поле и мужчины надеющиеся, что у них есть что-то из-за чего она согласится остаться хотя-бы на день дольше и подруги, возомнившие, что не разделят участь брошенных мужей…

 

Андреас кажется собирается заплакать в трубку. У всех мужчин в горе есть такие нотки в голосе, которые надо успеть услышать,  чтобы вовремя прекратить разговор, чтобы сохранить в сознании картинку другого, сильного и симпатичного Андреаса однажды любимого Аудроной.

 

-Слушай, мне на самом деле пора. Я позвоню тебе как-нибудь. Да, и скажи, пожалуйста, Аудроне, если она вдруг позвонит, что я сделала это. Она поймет.

 

Андреас отвечает голосом обиженного ребенка, что она не позвонит,  а я быстро повторяю в трубку перед тем, как нажать на рычаг: «все будет хорошо. Андреас, у тебя все будет хорошо…» У кого-то, когда-то все будет хорошо… почему бы и не у Андреаса.

 

Я встречу его через несколько лет в летнем кафе у канала. Он отрастит стильную, тогда еще не известную под названием «хипстерская» бородку, наденет очки и в целом  будет прекрасно сочетаться с кофе на столике, газетой в руках, толстым пупсом на коленях и маленькой девочкой с темными волнистыми волосами, дергающей его за конец яркой рубашки. «Он родил себе Аудрону», пронесется шальная мысль, но сразу растворится в серебряной поверхности воды, уносящей прошлое в ту даль, где оно уже кажется не реальным и поэтому совсем не болезненным.  Молодая женщина со смехом забирает карапуза с колен Андреаса. Она совсем не похожа на ту, что когда-то ушла в ночь, забыв попрощаться.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *