17. Свингеры и ментальные финны

 

Мой день сурка: автомобиль погружается в грязный кисель сумерек, еще не включен мощный рубильник  городского освещения и Берлин плывет за окном серым призраком прошлой и будущей неопределенности. Руки мужчины простукивают в тишине салона по рулю какую-то мелодию, под аккомпанемент чужого отчаяния получается зловеще. Отдушка на лобовом стекле исполняет все тот же танец о беспомощности свободы на резиновом шнурке. Отдушка устала от старости и никчемности своего теперешнего предназначения. Выцветшей елке, как и мне здесь не место, но выхода нет – мы поддерживаем химеру, угодную Иосифу, она – давно выветрившиеся, синтетические благовония хвойного леса, а я вношу новую, солнечно-оливковую ноту скорых греческих каникул. Мы, видимо, неплохо справляемся, Иосиф хрипло запел под нос «Хуто-хуторянка, девчоночка смуглянка…»

 

-Знаешь, у Ротару был концерт в Берлине, и я танцевал в первом ряду, — его лицо принимает особое выражение, -представляешь, она, в итоге, вытащила меня на сцену.  Ничего не поделаешь, я всегда нравился женщинам!

Машина завернула на одну из тихих улиц и нырнула на сухое светлое пятно освободившейся парковки.

Я не успела уловить иронию в голосе. Он всегда нравился женщинам?! А в салоне-то, уже тесно от иллюзий! Даже хорошо, что быстро приехали и пора выходить — не пришлось погружаться в идеальный мирок человека, где хвойный лес, влюбленная хуторянка Ротару, Греция и молодая любовница.

 

В Берлине есть дома разные – резные, воздушные, как в центре Праги или Парижа, разноцветные, уютные, с балкончиками в цветах и узкими окнами, как в Амстердаме, старинные с историей, солидные, серые, монолитные, как в сталинской Москве, и как в любой стране — многоэтажки и социальные дома, утыканными параболоидами, как грибами после дождя и есть дома обычные, незапоминающиеся – дома-невидимки. Мимо таких можно ходить изо дня в день и не замечать. Если такой дом однажды снесут, то проходя мимо останется только ощущение, смутное беспокойство, впрочем, и то, быстро выветрится после беглого похлопывания по карманам куртки. Несмотря на то, что улица периферийная, но недалеко от центра, сам дом и вход в заведение настолько неприметные, что даже огромные надписи «Свингер Клуб» с обеих сторон от подъезда, кажутся не более чем вывеской  отделения районного благотворительного общества.

 

Мой благотворительный акт, не побоюсь этого слова, заключается в том, что я присутствую в качестве скидки за входной билет, для того самого одиозного человека, дающего приют старым вещам, сумасбродным женщинам, иллюзиям и обещаниям, которым не дано сбыться.

 

Вжимаю голову в плечи и стараюсь не поднимать глаз — испытываю стыд, близкий к ощущению неизбежного позора до старости лет. Мимо, по желтой полоске тротуара проходят люди. Мужчины, наверняка, думают обо мне слишком доступно. Хочется повернуться и сказать: «Я здесь не поэтому. Я вообще не при чем. Верьте мне люди, я не такая!» Дополнительное осуждение ловлю в деланно безразличной походке двух молодых, бесформенных женщин с сумками-тележками на другой стороне улицы и долетевшие с ветром мысли «курицу для супа, кило картофеля и помидоры бы не забыть. Вон стоит шалава со старым мужиком. Как только земля таких носит? Еще не забыть спросить в магазине действуют ли скидки на мандарины 5 кг вместе с ведром …»

 

Иосиф, напротив, не спешит скрыться от чужих глаз. Персиковый шарф с бирюзовым отливом, — красиво если без Иосифа, распахнутое пальто, речь и жестикуляция недовольного, но хозяина жизни. Он тычет в какую-то табличку рядом с дверью, зычно оглашает цены, несколько раз повторяет «представляешь, что придумали?». Видимо он никак не может избавиться от состояния предстоящего финансового послабления и наслаждается моментом. Как-то незаметно, со дня нашей первой встречи до настоящего момента, Иосиф прошел весь цикл эволюции от «твари дрожащей» до твари право получившей.

 

Говорю, что замерзла и хочу скорее зайти внутрь. Пожав плечами и все еще рассуждая о гендерной дискриминации относительно к ценам на вход, нажимает на звонок. Далеко, как в обитом коврами колодце слышится хриплый стрекот и очень скоро звук приближающихся шагов по деревянному полу.  Кислый лязг металлического замка. «Прямо тюрьма», промелькнула мысль, но нет ни страха, ни желания сбежать. Здоровое любопытство легко вытеснило слабые с рождения моральные рефлексии. Если бы мне предложили в тот момент уйти, я бы отказалась. Ожидая у дверей, я уже преодолела какой-то порог отчаяния, ощутила себя громоотводом для скрытых разрядов прилюдного порицания и теперь хочу достойной сатисфакции. Может быть, в нашу сторону никто и не смотрел, а для женщин с тележками курица для супа имела значение намного больше, чем сжавшаяся фигура на пороге неизвестного им дома, но,  но  Алиса уже летит в норку в фривольно развивающихся юбках. Разве не интересно, что там, за дверью, где на порог пускают лишь рассмотрев пришельцев через подозрительный глазок. Фильмы про мафию, наркоторговцев, запретные казино и гламурные вечеринки во времена сухого закона. Я сейчас шагну в этот мир. -Всем привет, я тоже принимаю наркотики, могу поделиться розовым облаком галлюцинаций про Грецию, где все будет замечательно, волшебно, жарко, с бурями и легким бризом, откуда-то издалека принесенными солеными каплями на плече у подруги.

Из приоткрывшейся двери вырвался и окатил душным теплом запах бани и ароматических масел, не тороплюсь, а в полумраке  и не успеваю рассмотреть лицо открывшего двери, но отчетливо вижу  пупок с кольцом и облегающие латексные шорты. Шорты заслуживают особого внимания и говорят приятно, вполголоса: «Добрый вечер. Вы в первый раз? Меня зовут Фабиан. Следуйте за мной.» Гостеприимные шорты разворачиваются и бодрые ягодицы удаляются в темноту коридора, пропадают за бордовой портьерой. Я успеваю подумать вслед, что Фабиан, должно быть, вымышленное имя и также, как эти ягодицы, никак не может принадлежать человеку в обычной жизни. Или человек по имени Фабиан на может принадлежать обыденности?

 

Мы оказываемся в комнате с металлическими шкафчикам по периметру. Обычным металлическим шкафами, как в раздевалке бассейна, только здесь переодеваются в соблазн и наготу. Фабиан протягивает ключи и задерживает их в своей руке, вынуждая меня встретиться с ним взглядом. Специально лохматая прическа из геля, белая кожа и черные круги вокруг глаз или вместо глаз? Выдавливаю улыбку. В конце концов, дружелюбная коала в сексуальных шортах не должна вызывать паническое стеснение у женщин бросающих мужей и ночующих у блаженных старьевщиков.

— Здесь нужно раздеться и закрыть ящик на этот ключ. Потом можете отдать ключ мне… если он вам будут мешать, к тому же, вам его все равно будет некуда положить, — Коала улыбается, ровными белыми зубами выражает симпатию. Уловив множественное лицо в обращении ко мне, я только теперь понимаю, что короткое увлечение Фабианом полностью отвлекло от присутствия моего спутника. Я оглядываюсь, удивляясь, что Иосиф до сих пор не вмешался в наш диалог: он стоит на одной ноге, неуклюже пытаясь выбраться из перекрученной штанины. Я быстро отворачиваюсь, но поздно, яд уже проник в кровь. Коктейль на зависть Макбету, — смесь  костлявых голубых ног с  порослью седых кудельков,  впрочем, менее стойкой психике хватило бы и линялых семейных трусов.

 

-Где выход из раздевалки? – обращаюсь к Фабиану. — Покажите мне, пожалуйста, срочно, где здесь у вас туалет.

 

Фабиан проводит меня в другой конец раздевалки и включает свет. Здесь довольно просторно, чисто и даже как-то по-домашнему: на полочке у умывальника крема, лак для волос. В большой вазе на краю раковины разноцветные презервативы –возвращают в реальность. Достаю из рюкзака золотые сандалии, снимаю джинсы и водолазку, расправляю измятую под одеждой комбинацию и смотрю в зеркало. Здравствуйте и добро пожаловать на территорию разврата, а шахматная партия, так и не завершенная непутевым, давно не видевшим сны шахматистом становится игрой в поддавки. Армия отборных солдат превратилась в разбойников с шашками в черных латексных шортах, а их королева оказалась дамкой в измятой сорочке, дрожащей от своих мыслей, в «домашней» атмосфере клубного туалета.

 

Я вышла со стопкой одежды в руках. Пустая гардеробная: ни Фабиана, ни Иосифа. Должно быть устали ждать, а общество друг друга не очень их радовало. Каждого по своей, понятной причине. Я сложила вещи в пустой отсек – у меня нет ничего, что стоило бы запирать на ключ. Появилась шальная мысль, что может быть Иосиф не запер свои вещи и я незаметно заберу свои билеты к Аудроне. Я бросилась дергать металлические дверцы.

 

Наивно было ожидать такой оплошности от мужчины, который убирает под замок даже ботинки. А что, если попросить Фабиана дать мне ключ от шкафчика Иосифа, якобы чтобы сложить туда и мои вещи. Мы же вместе пришли – должен поверить. Я не стала додумывать свой план. Бывают мысли, которые лучше не додумывать – одно лишнее беспокойство и никакой практичной пользы. В воровстве я человек начинающий — буду действовать по обстоятельствам. Пункт первый – создать первое обстоятельство – найти Фабиана. Я пошла на звук музыки и голосов.

 

Черная шелковая сорочка до колен и золотые сандалии –наряд монашки на бразильском карнавале. Мимо прошла зеленая оборка вместо юбки и чулки с люрексом, обтягивающие вялые бедра. Дама бальзаковского возраста вынырнула из темноты и снова исчезла во тьме как неприличное приведение. Черная женщина на выходе из раздевалки чуть не сшибла с ног огромными дынями в прозрачной сетке. Она приподнимала груди руками, как будто взвешивала, смеялась и говорила по-французски отчетливо и громко, так, что мне показалось, что французский не такой уж сложный язык если им правильно жестикулировать. Почти все понятно! Выглядит как будто продает дыни своему собеседнику — лысому почтенному господину в полотенце на бедрах.

 

Небольшое, подсвеченное затемненными бра помещение с диванами по периметру и баром у дальней стены. От зала отходят несколько коридоров, но инстинкты пока не советуют торопиться с более подробным изучением интерьера, тем более, что и здесь есть чему подивиться.  В центре небольшой подиум с шестом и желающие то ли показать, то ли увидеть танец.

 

Иосиф умудрился подкрасться незаметно и сильно напугал не столько внезапностью, сколько, в который раз, фактом своего существования. Должно быть старому пауку здесь вольготно – столько темных углов.   Пауков я боюсь больше, чем темноты, но паук и темнота вместе – несовместимый с адекватностью союз. «Ничего, я еще придумаю как от тебя отделаться. Где же Фабиан?» Парень с идеальной спиной в уже знакомых шортах переставлял бутылки в баре. Я радостно пошла следом за Иосифом, сразу согласившись на бокал вина. Никогда не думала, что бар может ассоциироваться со светом и безопасностью, но в жизни это уже не первое парадоксальное наблюдение.  Впрочем, именно теперь, проходя мимо этих по-своему нарядных людей, я стараюсь не злоупотреблять с наблюдениями, но получается плохо. Здесь так много непривычного, гротескного, что некоторые детали хочется приблизить, чтобы и впредь доверять своим глазам. Хорошо, может быть не все детали, хочется рассматривать, да, пожалуй, точно не все… К тому же, Фабиан – не существующий в природе с таким телом, здесь всего один. Я отвернулась, чтобы случайно не увидеть людей в их неожиданных ипостасях со слишком близкого расстояния, к тому же рассматривать кого-то не только неприлично, но еще и может быть принято  за неслучайный интерес. Этого мне не надо точно!

 

На Иосифе, как и на ценителе дынь, полотенце и шлепки. Банный стиль в одежде популярен не у всех членов клуба. Один мужчина совсем без одежды, если не считать обуви, с философским видом потягивает коктейль, по всему видно, что ему скучно и я подумала, что раздеваясь, мужчина становится беззащитным вдвойне и без одежды и без тайны переживаний. У его собеседника красные стринги на невероятно мохнатой попе (не знаю, насколько уместен в данном случае такой минимализм). Полнокровная немолодая женщина держится за шест гоу-гоу и судя по попыткам, скоро изобразит сексуальное движение. Она вся какая-то противоречивая -наверное из-за одежды:  грудь в открытом лифе с фуркцией пуш ап выглядит воинствующе угловато, но смягчается благодаря удивительным сережкам – длинные разноцветные мигающие гирлянды – я такие не видела даже на Рождество, чулки с ажурными подвязками,  туфли  хищные, с окрасом под гепарда. Рядом пританцовывает рыжая медсестра в вольной интерпретации костюма. Я догадалась по чепчику с крестом. Она на невероятных каблуках, поэтому не делает резких движений и просто ритмично дергает бедрами, не отрывая ног от пола. То, что женщины не привыкли краситься, заметно по неумелым, как у девочек, открывшим для себя перламутровый мир помад и теней – кричащим, сочно накрашенным щекам и бирюзовым векам.

Смелость этих женщин сильно превалирует над их грацией,  но разве не так завоевываются мужские восторги и приходят в себя сонные философы?

Пока я пыталась понять, насколько пьяны или несчастны танцующие женщины, к ним подошли два готовых к действию членов клуба. Один из них тот самый философ с коктейлем. Они, как-то по свойски, обмолвились парой слов и все вместе деловито удалились, как коллеги на совещание.

 

Браво женщинам! Особенное браво немецким женщинам в миру не признающих каблуки, макияж и, в целях совершенной победы феминизма, предпочитающих Wolfskin Viktoria’s Secret, женщинам, допускающих единственный аксессуар -шейный платок (в другое время года именуемый шарфом).

 

Я бы хотела проследить за дальнейшей историей любви философов и медсестер, но это уже совсем чужая территория и то место, куда я сегодня не пойду ни ради любопытства, ни ради вдруг вспыхнувшего интереса к латексным шортам.

 

 

Пока протискивалась следом за Иосифом сквозь женский смех, шепот, запах духов и пота вся исцарапалась о взгляды. Это взгляды незнакомые – впервые ощущаю; они даже не раздевают, а скорее, сочатся любопытством и ожиданием. Я уже заведомо член их стаи и только вопрос времени, когда произойдет более близкое знакомство. Впрочем, кто-то смотрит с улыбкой и симпатией, а кто-то из женщин демонстративно отворачивается, видимо не желая приветствовать молодую конкуренцию в таком особенном деле, где возраст, не смотря на опыт, не вызывает уважение. Или мне все это только кажется, глядя на посетителей клуба — отталкивающих, беспомощных в своей неэстетичной наготе. Или они как раз не беспомощные и это я, тот, кто проецирует свой страх и неуверенность на счастливых окружающих? В финском языке есть специальное слово «мёотохапия», — чувство стыда, испытываемое за других.  В немецком такое слово тоже есть «фремдшэмен», но испытывать «фремдшэмен» в свингер-клубе, закаленным на своей непревзойденной порнухе немцам, похоже, не приходится. Стыдно только мне?  Но, если разобраться «фремдшэмен» — деструктивное чувство, хотя финны, думаю знали о чем говорят.  Не спроста же китайцы придумали манадринское слово «ӣнгфен», что означает «ментальный финн» и описывает социопатов, которые, подобно финнам, превыше всего ценят свое спокойствие и личное пространство. Как относятся финны к свингер-клубам трудно представить. Наверное, это слово, как и явление отсутствует из-за непостижимости.

 

С каких пор я начала ощущать ментальную близость к финнам? Это все проблемы со сном и алкоголем. Скорее всего неловкость или даже стыд за других людей, вдруг ни с того ни с сего так меня взволновавшие, ничего иное, как боязнь оказаться на их месте и не справиться с ситуацией, показаться смешной. Я просто не могу понять этих откровенных телом людей, не могу принять, что они чувствуют себя комфортно. И главное ради чего? Что объединяет этих людей? Почему они приходят сюда?  Что за эксперименты со своим телом и кто они в обычной жизни? Менеджеры? Чиновники? Продавцы? Чьи-то отцы и матери? Вопросы, вопросы… Неужели у всех, как у Иосифа грустная жизнь в плену даже не им пережитых воспоминаний чужих страстей? Может быть повышенное либидо и есть тот показатель душевной неприкаянности? Может ли неразборчивый секс лечить там, где на самом деле болит или как все другие зависимости лишь помогает уйти от пагубных мыслей?

Продолжение следует

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *