24. Экс-папа

Мое красное платье мешало сосредоточиться, отвлекало от важных мыслей, мокрыми подмышками. Я думала, что надо пойти в ванную и что-то сделать. Стоит ли там еще мой дезодорант за зеркальной дверцей? Надо ли спрашивать у Алекса разрешения? И сразу же забываю про ванную. Почему на письменном столе Алекса недоеденная печенька? Неужели он играл на компьютере? В наш любимый квест! Без меня? А если он уже прошел на какой-то другой уровень, взломав ту металлическую дверь с кодовым замком? Откуда во мне это недовольство и укол ревности? Почему я думаю, что без меня его жизнь должна была остановиться на том же моменте, в который я убежала в ночь. Как он мог и посмел играть дальше? А Штефан любит компьютерные игры? Интересно, он тоже будет гоняться со мной ночами по лабиринтам и пока не наступит рассвет биться над загадкой старого космонавта?

-Ты прошел дальше? -я кивнула на компьютер.

Алекс посмотрел на меня с ужасом.

-У меня нет сил и времени на игры. Я их давно стер.

Я перевела взгляд на Штефана. Он устал любоваться голубой шифоновой занавеской и, с облегчением, вспомнив про свою папку, выудил оттуда блокнот. На белой, разлинованной странице за март прошлого года, одна за другой, толкаясь и опережая друг друга побежали строчки неразборчивого текста. Я поняла, что Штефан опять умудрился сбежать и позавидовала.

 

Алекс тоже упорно не замечал Штефана. Может быть его душевных сил не хватало еще и на постороннего человека. Скорее всего, он почувствовал в Штефане то, чего не было в нем самом. Штефан обитает в небесах, над облаками песен Мэя, а Алекс совершенно земной. Они не видят друг друга. У них никогда не было общего жизненного пространства. Невидимые друг другу организмы. Чтобы изучить мир другого понадобятся микроскопы и телескопы, большое желание и интерес к жизни вне своей среды обитания. Одна женщина может сделать то, чего не удастся ни одной современной и точнейшей из техник. На какой-то миг они встретятся глазами и обоим станет неловко, как случайно распахнутая дверь в раздевалку чужой души, в момент, когда та мечется голая, не зная, что надеть, чем прикрыть наготу, и где, черт побери, на какой полке затерялись латы, забрало, кольчуги…

 

Алекс сказал, что поговорит со своим адвокатом. Еще он сказал, что в одном я была действительно права -стоило мне выйти на улицу, как я нашла себе нового мужа. Я ответила, что с самого начала просила мне просто не мешать и напрасно он все это придумал с женитьбой и нашей, им придуманной любовью. Еще немного и наш диалог превратился бы в старый и давно всем наскучивший спор: -Если бы не ты…  Если бы не я…

Он держался хорошо и даже очень хорошо. И даже сказал: «наверное, ты права». И если бы не красные пятна на лице, я бы поверила. Показалось на долю секунды, что все происходящее затянувшийся фарс и чтобы все закончилось, достаточно сказать Штефану «спасибо, что проводил», пройти с ним в прихожую, закрыть дверь и спросить Алекса: «Мы идем ужинать?»

Но вместо того, чтобы закрыть дверь за Штефаном, я отворачиваюсь от Алекса, забираю сумку в прихожей и останавливаюсь на пороге со словами

«Мы оба намучились. Теперь все будет хорошо, да?»

Он незаметно вытер левый глаз: «Хорошо уже ничего не будет.»

Я не знала, что ответить. Понимая, что мы говорим, наверное, в последний раз и видимся, быть может тоже, поэтому, впервые, меня не раздражали его слезы. Он вымученно улыбнулся.

«Желаю тебе удачи.»

 

Мы вернулись со Штефаном домой. Он налил шампанское в два стакана, вылив из них недопитую утром минералку. Мне показалось, что на кухне как-то слишком неубрано и нечем дышать. Почему-то стало стыдно перед кем-то, глядящим сквозь меня и подмечающим мелкие детали – скомканную тряпку на краю стола, капли кофе, растертые и засохшие коричневатой пленкой на плите, три вилки в стакане у раковины.  Я не стала ничего убирать и думать дальше не стала. Почему-то именно думать дальше, додумывать любую мысль до конца показалось непосильной пыткой. Я быстро вышла из кухни, а Штефан залпом выпил свое вино, налил себе еще и принес оба стакана в зал.

 

-Кошка зализывает ранки? – спросил он, опускаясь рядом на кровать.

-Да, -ответила я. -Не думала, что будет так… на знаю, как объяснить. Это не больно и не сложно, а как-то…

-Пусто?

-Да! Именно, пусто. Ты знаешь почему так?

 

Он покачал головой и обнял меня. В его зеленых, смеющихся глазах появилось выражение, каким обиженные дети смотрят на поломанную игрушку, расстраиваясь и в тоже самое время предвкушая, как же будет ездить машинка на трех колесах. Он опять, как в момент нашей первой встречи, показался мне маленьким худеньким мальчишкой, случайно угодившем в мой круговорот. Я почувствовала себя еще более одинокой в такой компании и заодно виноватой в зависшей в воздухе неловкости, в той, которая появляется между людьми, которые провели вместе много времени, а потом, после какой-то случайно обороненной фразы, становится вдруг и предельно ясно, что говорить, в общем-то, уже и не о чем и все, что будет сказано потом, будет нелепыми попытками приостановить, оттянуть на какое-то время неизбежное.

 

-Тебе-то отчего пусто? Ты, вроде бы, очень веселился еще недавно, представляя вашу встречу с моим мужем.

Штефан потряс головой и наваждение исчезло.

-Я грущу с тобой за компанию. Мне показалось, что кошке хочется пострадать. Кошка плохо себя вела. Очень плохо. Он изобразил трагичное выражение лица, -Алекс, теперь все будет хорошо! Ах нет, хорошо уже не будет!!! Штефан криво улыбнулся и резко наклонился к моему уху. Мне показалось, что он меня сейчас укусит и я невольно отпрянула назад. Штефан поймал меня за плечо и притянул к себе. -Кошка, иди сюда.

 

На следующий день зазвонил мой сотовый. Я удивилась. Это мог быть только Алекс, только он, помимо Штефана, знал мой номер на случай, если у адвоката появятся какие-то вопросы. Штефан протянул мне трубку.

 

-Здравствуй. Это я, папа Алекса.

-Здравствуй. Сказала я и тут же поперхнулась, смутилась и исправилась. -Как у Вас дела?

 

В Германии принято говорить «ты» всем близким людям и хорошим знакомым. Во время нашего первого знакомства, когда Алекс представил меня своим родителям и я пыталась сказать несколько немецких фраз вежливости «рада с Вами познакомиться», мне сразу сказали: -Можешь говорить нам «ты». Ты в нашем доме, и ты подруга Алекса. Каждый раз, когда я случайно, с непривычки, переходила на «Вы», меня поправляли и улыбались: «не надо. Мы же все еще друзья, не так ли?»

 

Трубка ненадолго замолчала.

-Я завтра буду в Берлине. Мы не могли бы встретиться? Ты помнишь наш Китайский ресторан? В 11 устроит?

 

Итак, мне предстоит разговор с папой Алекса. Удар ниже пояса, то, к чему я не была готова, да и не смогла бы подготовиться.

 

Они настояли, чтобы я обращалась к ним «мама» и «папа». -Ты наш член семьи, наша дочь. Разве может быть по-другому? Они радовались, когда у меня стало получаться естественно и на «ты».  Их друзья, профессора университетов, адвокаты и заведующие клиник обижались на мое выпестованное с детства, российским правильным воспитанием  «вы» в адрес тех, кто старше. «Почему ты говоришь им «ты», а мне нет?», спрашивала соседка-владелица небольшого заводика.

 

Я приближалась к своему бывшему свекру и абсолютно не знала, как к нему обращаться теперь. А пока не выяснен такой важный вопрос казалось, что говорить о чем-то неправильно и заранее фальшиво. Что будет, если я перейду с «папы» на «господина, герра так и так…»  Каким обращением я обижу его теперь? Или после всего, что произошло уже нет разницы одной обидой больше, одной меньше?

 

Он уже сидел за столиком в конце зала, читал свежую „MorgenPost“. В это время народу в ресторанах еще не бывает. Ресторан только просыпался и на некоторых столах еще не перевернули стулья. Они щетинились своими деревянными ножками в потолок и я проходила к своему свекру через этот строй вооруженной мебели, так и не зная, так и не придумав пути к отступлению, в этой, наверняка, самой сложной, самой изнуряющей беседе двух очень близких, некогда, по настоящему, симпатичных друг другу людей.

 

Он увидел меня и, привычно, поправил очки на переносице, как будто желая удостовериться, что все именно так и ошибки быть не может. Следующим жестом он поправил воротник рубашки, точно так же, как у Алекса всегда выглядывающей двумя аккуратными треугольниками из-под джемпера. А потом встал и пошел ко мне на встречу. Мы оказались оба, одновременно между столами и недовольными происходящим стульями. Я подошла еще ближе, и он протянул ко мне руки. Я прижалась к его мягкому плечу и поняла, что сейчас уже ничего не сможет меня остановить. Сейчас я буду рыдать, стоять вечность в этом теплом, надежном и бесконечно добром объятии и просить тоненьким писком, единственном и заглушающем все другие мысли в сознании «не отпускай меня, не отпускай»

 

Это тот самый китайский ресторан, тот, в котором всегда собирались семьей. Обязательная традиция в каждый приезд родителей Алекса в Берлин. Большой круглый стол с деревянным диском посередине, чтобы крутить и пробовать все заказанные блюда – смех и возгласы «А ты вот это попробуй!!!» Диск вращают слишком быстро и каждый хочет, чтобы я попробовала все блюда и сказала, показала большой палец «Во!» и попросила добавки и попыталась запомнить название, коверкая слова и смеша официантов.

 

Теперь мы сидим вдвоем, у окна, в пустой тишине настороженного зала. Китайский болванчик на подоконнике с фарфоровыми коленками и заранее согласный с любой жизненной коллизией, демонически улыбается, предвкушая одну из главных сцен древнейшего из театров: женская роль, обвешанная символикой, подчеркивающей  кротость,  верность семейным традициям, интерес к наукам и искусству, вдруг не справляется со своей участью достопочтенной госпожи и с песней, в тяжелом танце, размахивая длинными в пол рукавами, уходит в куртизанки, где и ожидает прихода неминуемого возмездия.

Прямо за нами тот самый семейный стол. За ним все еще сидят наши тени, только они не разговаривают, не обсуждают со смехом дела на работе и учебе, новости друзей, планы на отпуск. Похоже, что сегодняшнее собрание, тоже, ожидает оправдательной песни героини. На деревянном круге перед ними, в белых фарфоровых блюдцах вопросы, разные по цвету и вкусу, но все слишком острые и их нельзя пробовать без основных блюд —  воспоминаний в металлических чеканных плошках – разнообразные – есть вегетарианские, но их мало, остальные с сочной свиньей и хорошо пропитавшейся в кисло-сладком соусе курицей. Осуждение подают вместе с рисом -сколько угодно, не дожидаясь, пока закончится предыдущая порция.

 

У него глаза Алекса и это неправильно. В глазах Алекса не было ничего, что могло бы вызвать во мне больше, чем зудящее раздражение. Почему же смотреть в глаза моему немецкому папе так просто и успокоительно. Его усталый взгляд не обвиняет, не пытается просверлить в тебе отверстие, чтобы заглянуть глубже, чем ты хотела и могла бы позволить. Почему некоторые люди настолько полны добром, что становится страшно за них, так, что хочется защищать и оберегать? Что сделать, как сказать, чтобы не увидеть разочарование, не подвести это добро и доверие, которое было и будет в этих глазах до и после тебя?

Он снимает очки, не спеша трет их, как Алекс, когда заранее устал от предстоящего разговора. «Расскажи, что случилось», попросил он и я начала врать. Это и не ложь даже, это самозащита и страх сделать больно. В мире очень мало слов, которыми можно объяснить отцу, что не любишь его сына. Я говорю то, что говорят все люди в плохих и хороших книгах про любовь, в фильмах и вот, оказывается, в жизни тоже. «Алекс прекрасный человек. Я виновата. Так всем будет лучше. Простите.»

В моей короткой, чуть больше года, немецкой жизни произошло уже так много всего и это сложно, всё невозможно объяснить даже себе и уже совсем не получится сказать очень хорошему человеку, что я готова жить на помойке, лететь в неизвестность, к непутевой подруге, спать с первым встречным, но только не со своим мужем. Я ушла от него потому что не могла больше его видеть. И не надо меня дальше мучить. И не надо напоминать мне одним своим существованием, что все могло быть иначе. Что вся жизнь моя была бы предопределенна достатком и достоинством, что мои румяные белобрысые дети никогда не знали бы слов «у нас нет таких возможностей», что я, звонила бы за билетами на премьеру в театр, как моя свекровь, представляясь фрау фон, жена профессора. Все это могло бы быть и не будет, потому что это не моя жизнь. Не для меня приготовленная. Слава Богу, что не для меня! Я не хочу так. Я не хочу Вашего сына!»

 

-Что ты теперь будешь делать? – он сделал вид, что его устроил мой ответ про несовместимость и лучший для всех выход. -Алекс сказал, что ты пока живешь у, — он остановился, чтобы подобрать слово и не быть бестактным, -у одного своего знакомого. У тебя, правда, все хорошо? Ты в чем-то нуждаешься?

 

Мне показалось, что он сейчас полезет в карман за портмоне и я никогда не смогу прийти в себя от унижения, поэтому я быстро прервала его: -У меня все хорошо. Я сделала решающий жест рукой, -я не нуждаюсь и пока не решила, что собираюсь делать. Скорее всего, пойду работать или учиться. Сказав это, совершенно неожиданно и с каким-то вызовом, я поняла, что невольно, случайно, в отчаянной попытке спасти самолюбие, нашла только что, слегка заметную в общем хаосе, но прямую и очень правильную тропинку. Мне пора становиться независимой!

 

-И еще. У меня для Вас есть, кое-что. Он наклонил голову и улыбнулся. Может быть знал, что я сделаю. Может быть, даже встретился со мной, чтобы дать мне этот шанс.

-вот, -я достала из сумки синюю шкатулку, — это ваше.

Он взял и не раскрывая, положил шкатулку в портфель на соседнем стуле. -Спасибо, -сказал он.

-Это вам, спасибо. Я никогда не забуду вашу семью и доброе отношение. Мне, правда, очень жаль, что все так получилось. И мне будет очень не хватать наших полуночных разговоров у камина. Это были, пожалуй, самые лучшие воспоминания моей замужней жизни.

-Мне тоже будет не хватать, -сказал он. Это было короткое, но очень счастливое время, правда?

Я молча кивнула, боясь, что голос выдаст ненужные теперь никому эмоции.

-Обращайся ко мне на «ты». И ты знаешь, что у тебя всегда есть друг, к которому ты сможешь обратиться, если что, да?

-Спасибо, -сказала я, зная точно, что никогда не стану просить о помощи у того, что осталось в прошлом.

 

-А тебе никогда не приходила в голову мысль, что Алекс в будущем станет точно таким же, как его отец? – спросят меня однажды.

-Конечно, приходила, -отвечу я, — я даже абсолютно уверена, что он будет таким же замечательным, но я не могла столько ждать и это была бы уже совершенно другая история.

 

Я возвращалась домой, к Штефану. На сердце впервые не было страха перед моим извечным спутником-неопределенностью. Все этапы моей жизни, это не больше, чем ступени, вверх или вниз, будет видно потом.

Почему-то мысль, что Штефан и Иосиф ничего не знали про шкатулку из старого синего бархата, одновременно веселила и будоражила воображение. Шкатулку я и сама обнаружила случайно, вперемешку с другими моими «сокровищами», она лежала на дне большой косметички. Горе любому мужчине, кто надумает рыться в женских мозгах и сумочках. Видимо, никому просто не пришло в голову.  Мне удалось сохранить браслет, подаренный на свадьбу. Семейная реликвия, которую передавали из поколения в поколение по женской линии первому из вступивших в брак детей. На эти камни можно было построить дом, улететь в другую страну и начать все с начала… Можно было стать другой и забыть про фальшстарт с нелюбимым мужем, посчитать браслет необходимой компенсацией за свои и чужие необдуманные поступки. Можно было сделать все, но правильно было просто положить не принадлежащую мне вещь на место. Пускай браслету достанется хорошая владелица и пускай её будущий, мой любимый экс-папа, не поминает лихом свою непостоянную татарскую невестку.

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *