27. Лунные практики

Почему-то первое, что пришло в голову: «Это за мной! Сопротивление бесполезно.» Я, конечно, осознавала, что претензии местного законодательства могут касаться меня только в одном случае – жена-иностранка ушла от мужа, на основании брака с которым ей было выдано разрешение на пребывание в стране. А может ли это быть достаточным поводом для ареста, обыска? Я задавалась этим вопросом все время пока люди в черном ходили по комнатам, заглядывали под ванную, поднимали одеяла на кровати. Кажется они что-то сказали, когда я открыла дверь. Может быть они спросили разрешения войти, а я, напуганная до икоты, к тому же, так и не научившись понимать быстрый разговорный язык просто отошла в сторону. Могла ли я их не впустить? Я понятия не имела как нужно себя вести, что говорить, надо ли требовать адвоката, да и где его взять, если я отмахнулась, когда Алекс предлагал записать телефон семейного юриста. А был бы толк от такого защитника, который, к тому же, будет вести наш бракоразводный процесс?  Больше всего хотелось выйти курить на балкон. Но до балкона надо дойти. А вдруг они подумают, что я пытаюсь сбежать? Будут ли в меня стрелять «при попытке к бегству». Я села в кресло, поджала ноги и притворилась, что меня не существует. Вот бы еще нарисовать вокруг белый круг и продержаться до рассвета. Мне казалось, что останови они на мне взгляд, как им сразу станет понятно, что или кого они ищут и последует вопрос «Кто вы? Ваши документы» Но меня не спрашивали, со мной вообще не разговаривали. Похоже и их тоже устраивало, что меня «не существует». Когда я поняла, что они собираются уходить и спрашивают меня о чем-то уже на пороге, я, словно, проснулась. «А что случилось?» — спросила я. Мне ответили коротко и резко. Я ничего не поняла. Потом, видимо уже во второй раз мне повторили вопрос, и я опять не поняла, но ответила: «Я не знаю, где он может быть». Подумала, что сейчас, по сценарию, надо расплакаться и даже попыталась шмыгнуть носом. Но никого, по-прежнему, не интересовали ни я, ни мои драматические способности. Мне всунули в руку какую-то бумажку и ушли, не закрыв дверь. Я еще подождала, уверенная, что они опомнятся, вернутся и заберут меня с собой, но услышала шорох колес по гравию и осторожно, очень бережно закрыла дверь.

«Мне пора». «Мне пора уходить» — думала я, свернувшись в комок на кровати. Я должна продумать план. Алекс, как хорошо, что ты постоянно разрабатывал и проговаривал свои бесконечные планы: план приезда друзей, план на выходные, план на неделю, на месяц, на год и жизнь – расписанные по часам дела, удовольствия, события, люди… А как тебе, Алекс, План побега от любимого человека? Я знаю, ты бы не смог. Это будет мой план. А я справлюсь! – Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел и от зайца ушел и от волка ушел… Каждому Колобку встретится своя Лисица, но мое время еще не пришло. Надеюсь, что не пришло.

Когда появился Штефан, я не сказала ему про полицию. Он догадается про План, если поймет, что я ему больше не доверяю. В той жизни, где существуют тюрьмы и полицейские по ночам, где выходят через балкон, оставляя беззащитного неосведомленного человека, по совместительству свою девушку, один на один с враждебной реальностью, существуют, должно быть, совсем другие кодексы чести. Что ж, не я их придумала, не мне их менять. Карты крапленые, господа, начинаем играть!

Со стороны, у нас ничего не изменилось. Наши слова и тела по-прежнему находили волнующие темы. Я стала более наблюдательной и стала больше анализировать казавшиеся раньше незначительными эпизоды. К примеру, почти всегда, в конце ужина, Штефан уходил и общался с хозяином ресторана. Раньше мне было все равно, а теперь,  я спросила, придав голосу достаточно безразличия:

— О чем ты с ними говоришь?

Штефан так очаровательно заулыбался, что я поняла, что правды не дождешься.

-Я их всех неплохо знаю. Можно сказать, что мы дружим. А зачем тебе? — ответил он вопросом на вопрос.

-Почему тогда, тот итальянец, хозяин ресторана, куда мы, кстати, больше не ходим, держал в руках ксерокопию твоего паспорта?

-Не обращай внимания, — ответил Штефан и потянулся, давая понять, что такие вопросы вгоняют его в сон.

-Да я и не обращаю, просто так, стало любопытно, — сказала я и сменила тему:

-Посмотри, тот огромный мужчина у бара так похож на твоего Йенса. Как у него, кстати, дела? Что-то его давно не видно.

Штефан подмигнул мне и произнес в своей дурашливой манере: -Я видел его вчера. Знаешь, его русская подруга от него сбежала. Он не может ее найти, -и добавил уже про себя, еле слышно, -и куда уходят все русские женщины? Все кошки. Все любят играть в свои кошачьи игры. Йенс собирается обзванивать женские дома и хотел, кстати, попросить именно тебя, сделать для него пару звонков. Он уставился на меня, слегка наклонив голову и продолжал улыбаться. Я почувствовала, как мой правый уголок рта постарался изобразить ответную улыбку и как отморожено это получилось. -Какие еще женские дома? Разве у них были проблемы? Ты ничего не рассказывал, кроме того, что они готовятся к свадьбе.

Штефан пожал плечами вместо ответа и достал из папки свой блокнот. Я опять не поняла пришли ему в голову мысли, которые он боялся упустить за пустыми разговорами или он снова сбежал от меня.

Он часто сбегает от меня и реальности в свои бесконечные записи. Иногда вот так, в середине разговора, но еще чаще тогда, когда думает, что его никто не видит.

Судя по всему, у персонажей его романа богатая событиями жизнь.

Я по-прежнему засыпаю у него на плече, устав и опустев от очередного бессмысленного дня, предсказуемой страсти перед сном,  непродуманной траты энергии и децибел у садящейся батарейки любви. Теперь, засыпая, я думаю о том, что скоро и эта жизнь останется в прошлом, но торопиться, может быть и не надо. Я же еще не знаю куда идти и надо, для начала,  найти хотя бы работу. Будет ли моей зарплаты хватать на съем квартиры? Я никогда не интересовалась этими вопросами и только слышала, что в Берлине намечаются конкретные проблемы с жильем, тем более, для малоимущих и студентов. Наверное, мысли не дают заснуть по-настоящему крепко и сквозь сон я  продолжаю слышать, чувствовать, даже видеть. А может быть мне только кажется, что каждый раз, когда я засыпаю и начинаю дышать ровно, он аккуратно высвобождает свою руку, приподнимается на локте, наклоняется к моему лицу. Важно не напрягать ресницы и не поддаться искушению потереть вдруг зачесавшиеся, заколовшие сотнями мелких иголок островки на скулах. Почему-то я точно знаю, что сейчас не надо просыпаться и тем более, не надо задавать вопросы. Он тихо встает с постели, уходит в другую комнату. Теплый желтый свет льется через щель в двери. В абсолютной тишине квартиры начинают проступать подавляемые  шумным днем сигналы ночного одиночества —  слышно, как на кухне, с  воистину мхатовскими паузами, капает вода из крана,  с улицы доносится дрожащий в стеклах грохот от проходящий недалеко от дома линии городской электрички. Значит, еще ходят поезда, а может быть они уже ходят?  Сейчас утро или еще только поздний вечер? Интересно, я  заснула и проснулась или вообще не смыкала глаз и лежала, слушая тишину, стараясь не спугнуть своим дыханием  прелюдию ночного таинства. Я каждый раз не могу точно ответить себе на этот вопрос и каждый раз мои размышления прерывают шаги в соседней комнате. Из комнаты тихо, но уверено, как человек решительно и давно знающий всю последовательность и смысл движений, выходит Штефан. На нем его любимый серый костюм. Он подходит к письменному столу, включает настольную лампу, раскладывает аккуратными стопками листы. Он садится в кресло, сняв пиджак и повесив его на соседний стул, закатывает рукава белой рубашки и начинает писать. Свет от лампы проходит через тонкую ткань просторной рубашки и прямая, напряженная спина начинает светиться сначала по бокам, а потом лучи становятся ярче, а смотреть на них все труднее. В какой-то момент картинка расплывается. Я не замечаю, когда он ложится. Просыпаемся мы вместе. Иногда он уже ходит по кухне, будит меня запахом свежезаваренного кофе, насвистывает под нос одну из заезженных мелодий  утреннего радио.

В очередной раз, я гляжу на его ясную беззаботную улыбку, автоматически подставляя тарелку под расплавленную на сковороде моцареллу – наш любимый завтрак, который Штефан готовит великолепно, объясняя это тем, что у них с сыром давняя взаимная  привязанность и они не могут друг без друга. Приблизительно так же он говорит, когда ставит в микроволновку замороженную пиццу, а я радостно соглашаюсь не принимать участие в устоявшихся отношениях и радостно ем то, что Штефан называет «Мальцайт» — любой прием пищи в любое время суток. -Мальцайт, говорим мы друг другу каждый раз, приступая к еде; Штефан изображает головой небольшой поклон, я отвечаю.

Длинные белые нити сыра,  тянутся за вилкой и обрываются, как и мои недодуманные мысли.  Я что-то упускаю из вида, что-то очень важное. Это настолько важно, что нельзя думать ни о чем другом.  Я разрезаю остывший на тарелке  сыр ножом.

-Ты прочитаешь мне, что было дальше с Кошкой и Сталкером?

-О чем ты? – спросил Штефан, смешно сморщив лицо.

— Что стало с нами в твоей книге?

— В моей книге? – Штефан наклоняет голову к плечу и становится похож на удивленного воробья. -В моей книге… — повторяет он с уже другой интонацией, словно пробуя слова на вкус и отправляет их в рот вместе с помидоркой черри. – Ты хочешь узнать, чем занимаются Кошка и Сталкер? – он встает со стула – легко и неожиданно, как всегда слишком быстро для того, чтобы я успела отреагировать, подходит ко мне, наклоняется и пытается то ли поцеловать, то ли укусить мое ухо. Я смеюсь и пытаюсь увернуться, поджимаю плечи. От его дыхания пахнет кофе и Амаретто и я, сквозь смех и все еще пытаясь вырваться, пискляво выкрикиваю -Я тоже хочу кофе с Амаретто. Сделаешь мне? -Обязательно сделаю, — шепчет и щекочет шею голос, — А ты все еще хочешь узнать, что было дальше с Кошкой. Я говорю: -Хочу, — вырываюсь, ударяюсь о холодильник и бегу на балкон. Он бежит за мной и ловит меня, притягивает к себе, — тогда, я расскажу тебе, что было дальше…

Сколько бы раз я ни затевала разговор о книге, Штефан каждый раз придумывал причину, чтобы не обсуждать этот вопрос. Мне надоело его расспрашивать и я успокоилась — решила, что он готовит сюрприз – может быть хочет дописать свою книгу ночью, а потом, уже целиком прочитать или даже издать и подарить мне. Я не буду больше его трогать и приставать с вопросами. Зачем? Я перестала обращать внимание на странное поведение, к тому же я не была до конца уверена, что пишущий по ночам Штефан не плод моей сонной фантазии.

И опять я притворяюсь, что сплю. В комнате темно и тихо,  в полуоткрытое окно проникает затихающий гул уставшего города. Я, верно, заснула на какой-то миг и не заметила, когда он встал и оделся. На мне, напротив, нет ничего из одежды и рядом с подушкой валяется мятая шелковая майка. Мне, вдруг, подумалось, что неправильно лежать раздетой, когда в комнате работает человек в костюме. Я осторожно протягиваю руку, хватаю прохладный, ласковый материал, прижимаю майку к телу, пытаюсь как-то вся, целиком, прикрыться маленьким куском ткани и так увлекаюсь сложным процессом, что не замечаю в какой момент Штефан перестал писать. Не слышно больше  шелеста листов и характерного поскрипывания кресла. В комнате абсолютная идеальная тишина. Руки замирают не закончив движения, я поднимаю глаза в сторону стола. Он сидит там — без движений, застыв в прямой неестественной позе. Он не поворачивается в мою сторону и мне остается только гадать – он заметил, что я проснулась или нет? Нет, он не должен был заметить, а я не должна была смотреть на него. Это не по правилам. -По каким еще правилам? – спрашиваю я сама себя и не найдя ответа в словах, так же мысленно, укоризненно качаю головой, -ты знаешь по каким, просто не хочешь про это думать. Мой внутренний диалог приблизился опять к какому-то важному открытию, которое я должна была совершить, раскладывая пасьянс из отдельных клочков информации, снов и шутливых разговоров. Но я так же четко понимаю, что теперь я уже не успею. Что-то уже случилось или случится очень скоро. Мне просто не хватит времени.

Штефан , не оборачиваясь, встает и начинает медленно собирать листки в одну большую аккуратную стопку. Он подходит к шкафу – светлая порода какого-то дерева с невероятным количеством полок, с готовностью, распахивающихся наружу дверок, узких, пыльных отсеков. Я удивляюсь, что раньше не видела большой выдвижной ящик слева, рядом с балконной дверью. Наверное, из-за постоянно раздвинутой занавески с широкими тяжелыми складками, ящик не так бросался в глаза. Штефан складывает свою рукопись и непонятно откуда взявшимся ключом закрывает дверцу на два поворота.

Я удивлена, но как-то вяло —  понимаю, что и здесь я отстала. Быстро отмечаю про себя, что надо во что бы то ни стало, открыть и посмотреть на содержимое, когда Штефана не будет дома. Почему я была уверена, что Штефан всегда носит свою рукопись в портфеле. Конечно же это не логично! Он не смог бы носить такую тяжесть каждый день. Я не успеваю додумать про ящик и ключ, а Штефан уже стаскивает пиджак со спинки стула, надевает – его движения плавные и почему-то немного торжественные. Он все, так же, не спеша и совершенно беззвучно идет на кухню. Я вдруг отчетливо и с какой-то невероятной тоской понимаю, что надо бежать. Пора! К черту план! К черту одежду! Надо бежать прямо сейчас! Когда он выйдет из кухни будет слишком поздно.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *