29. проблемы с самоидентификацией

Есть женщины, которые сохраняют контроль над ситуацией даже когда борются с резиновыми перчатками. Наверное, королева Англии, приди ей в голову навести лоску в Букингемском Дворце, не справилась бы лучше. Женщина сняла фартук, выбросила перчатки, показала рукой на стул, села за стол сама. Мы посидели в тишине, разглядывая друг друга – она прямо, в упор, я, стараясь выдержать взгляд. Она спросила с очень красивым, оксфордским произношением: «I hope you don’t mind if I ask you the same? Who are you?“ (Надеюсь ты не против, если я задам тебе тот же вопрос? Кто ты?).

Посмотрев на мои сомнения с самоидентификацией, она не стала ждать ответа, удовлетворенно кивнула каким-то своим мыслям и продолжила.
-Я вижу, что у тебя есть ключ и, видимо, именно твои вещи лежат в квартире. И опять, не дождавшись моей реакции, она, скорее вынесла вердикт, чем спросила. -Значит, ты здесь живешь?
Я, с видимым облегчением кивнула. И всего-то? Если вопросы будут поставлены, как в детской игре, где можно отвечать только «да или нет», то я готова к дальнейшей беседе.
-А как давно ты живешь с моим сыном? – спросила дама, нарушив игру, уверенная, что интервью и дальше будет проходить по ее сценарию.
-Значит, Штефан Ваш сын? – уточнила я, как будто, в квартире помимо Штефана проживали еще какие-то мужчины.
Женщина не ответила, но и не перестала пристально изучать меня серыми спокойными глазами.
-Откуда ты? Россия? Польша? – она снова окинула меня взглядом с головы до ног, — ты одна из его…,-женщина попыталась подобрать слово, даже поискала его глазами на потолке, взмахнула ухоженной кистью, -ты одна из его …моделей?
Слово «модель» мне даже польстило, но колючки в интонации и непонятное «одна из» исключали комплименты в мой адрес.

Почему, модель? Я вспомнила свою недолгую карьеру фотомодели из студенческого прошлого. Перед глазами всплыли фотографии в провинциальном журнале мод и коровьи – невнятные, бездонные глаза молодого человека, — напарника на съемках. Для романтического фото на обложку он и она в вязаных пуловерах на полуголое тело (производитель пуловеров именно так видел свои изделия), гуляют меж берез в весеннем лесу. Парню ставили складную лесенку, чтобы он казался выше. В той моей жизни царствовала повсеместная нехватка рослых особей мужского пола. Первое время в Германии я никак не могла прийти в себя от того, что вдруг перестала быть «высокой девушкой» и стало так легко затеряться в толпе. По-моему, на всех фото отчетливо видно, что я смотрю на свою «пассию» в пуловере с некоторым превосходством, что, впрочем, совсем не мешало последнему влажно смотреть мне в глаза со своей стремянки и пытаться приобнять намного крепче, чем того требовало искусство.

-Почему модель? Что Вы имеете в виду? – переспросила я, понимая, что меня с кем-то путают. -Ваш сын пригласил меня пожить здесь, потому что, — я запнулась, -потому что я оказалась в сложной жизненной ситуации. Штефан мне помог. А где он? -я опять посмотрела по сторонам, хотя было очевидно, что Штефана в квартире нет и откуда-то прилетела уверенность, что скоро его ждать не приходится.
-И почему Вы не спросите его самого? – перешла я в наступление, хотя совершенно не чувствовала в себе уверенности, что с этой женщиной можно говорить в таком тоне.
-Ты работаешь? – перебила меня мама Штефана.
Я покачала головой. -Я ищу работу, — почему-то снова начала оправдываться я. Мне сегодня одну предложили, обещали позвонить, если я им подхожу.
Женщина не дала договорить.
-В массажном салоне? – она снова озадачила меня и скорее даже не странным предположением о моем трудоустройстве, а каким-то вызовом в голосе. -Ну, конечно, где же еще? Чего еще от вас ждать, — сказала она тихо по-немецки, но я, как ни странно, впервые все поняла и не стала переспрашивать.

Мне стал надоедать метод общения, где за меня и про меня делают какие-то нелицеприятные выводы, не утруждаясь объяснять свои умозаключения и, судя по всему, совсем не боятся обидеть.
-Нет, ни в каком не в салоне. Я ищу работу переводчика, у меня высшее образование, но пока еще слабый немецкий… Я дала объявление в газету и жду ответа. И, вообще, — я встала из-за стола и стала пятиться к выходу, — если хотите знать, я не очень-то и рассчитываю на вашего сына и даже больше, — я хочу уйти от него. Я не знаю, чем он занимается и мне страшно от того, что здесь происходит. Почему вы приходите сюда и задаете мне вопросы, как будто я в чем-то перед вами виновата?

Женщина подняла руку, выставив барьер перед моими, переходящими на крик словами.

-Прости, я не хотела тебя обидеть.

Мне хотелось крикнуть в ответ, что я знаю, что именно этого ей хотелось, когда она говорила мне такие вещи подобным тоном, но
она, вдруг устав держать броню своей осанки, оперлась локтями на край стола, скрестив пальцы обеих рук в беззвучном отчаянии голубых, напрягшихся вен, выдохнула:

-Что он опять натворил?

Беседа приняла новый поворот, а я, уже в который раз почувствовала себя совершенно не на своем месте. Меня, словно вырезали из какого-то контекста и вставили в другой, где я, по задумке веселых авторов, сразу должна была освоиться и вести ранее, без меня начатые диалоги, ухитряясь не потерять нить разговора.

Она уже торопила меня:

-Кто-то приходил с жалобами? Просили деньги? -Или, -она попыталась схватить меня за руку, — Полиция, да?

Я помотала головой, стряхивая надвигающееся откровение, желая, но не чувствуя в себе силы принять правду. Понимая, что назад пути нет, я задала вопрос:

-Вы не расскажете мне в чем дело? Вам не кажется, что если Вы задаете мне такие вопросы, то я тоже могу спросить:
-Что происходит с Вашим сыном?

Она смотрела на меня и мимо. Все декорации маленькой кухни остались на своих местах, но за столом, с танцующими пятнами от многочисленных солнечных лучей, проходивших сквозь несерьезную занавеску, с вечно вздрагивающими от слов и бессмысленно кружащимися пылинками, сидела совершенно другая женщина. Несчастная. Уставшая. С плохо закрашенной сединой на отросших у корней висков. Ее подбородок, обмякший дряблыми складками, покоился в выемке ладони на правой руке, левая рука оттирала тени солнечных зайчиков на поверхности стола

-Мой сын болен, -она перевела взгляд на меня.

Теперь, повторяя недавнюю позу женщины, скрестив руки на столе в безмолвной мольбе сидела я. -Чем?- спросила еле слышно, заранее складываясь, вжимая шею, сжимаясь в размерах до боли в суставах.
-Он отказывается от лечения. У него прогрессирующий маниакально депрессивный синдром. – сказала женщина по-немецки слова, понятные на всех языках, одинаково, на всех языках, лишенные смысла и надежды.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *