35. Церковная Служба

Итак, мой работодатель – Бог. Почему бы и нет, когда друг –  с серьезным диагнозом психологического расстройства,  его мать верит ему больше, чем мне, а у меня нет ни жилья, ни даже денег на проездной. У Достоевского грешную бабу спасла гнилая луковка, надеюсь, что мне когда-то зачтутся пылесос и десять номеров маленькой церковной гостиницы. В мои обязанности входит заменять Марту. Хвала Богу, обязанностей у сестры Марты оказалось не много.

Мой день начинался, как театр – с гардероба. Потом сравнение с театром не проходило, а усиливалось – я превращалась в монашку. На четверть ставки. Удобные джинсы и футболка запирались в металлическом шкафу. Грубое черное платье оказалось легким, просторным, но недостаточно длинным, чтобы скрыть пестрые кроссовки.  Белый фартук, белая косынка. Я, каждый раз, с сценической торжественностью выходила из подвального помещения раздевалки и отправлялась в подсобку, где забирала небольшой арсенал моющих-чистящих средств. Яркие спреи из соседнего супермаркета перемигивались с кроссовками и выглядели пришельцами из будущего на фоне общего аскетизма и унылого однообразия помещений.

Каждый день, по утрам, я проводила уборку во всех десяти комнатах, не получив внятного ответа зачем это делать, если в номерах никто не живет. Про себя я догадывалась, что именно такая работа, когда надо делать то, что делать на самом деле не надо – именно то, что я могу делать достаточно хорошо. Еще я думала, что Марта была и еще обязательно будет, дай ей Бог здоровья,  (я чуть не научилась креститься,) той еще работницей, если изо дня в день ходила по пустым комнатам и пылесосила и протирала не успевшую собраться с предыдущего дня пыль. Я так и не узнала какие еще были обязанности у сестры Марты, могла только предположить из обрывочных фраз, что вероятно, она еще помогала с бумагами, разбирала почту – то, для чего я не подходила по простой причине недостаточного владения немецким языком. Офисная работа, которую я знала достаточно хорошо, но не на немецком, оказалась вне моей компетенции, а то, что я раньше делала в сугубо личных целях, да и то не с самым большим усердием, вдруг, божьей милостью, стало моим хлебом на жизнь.

-Чем ты занимаешься в этом «Verein» (клуб; общество), – спрашивал Штефан весьма непочтительно про Божий дом, стоило мне прийти с работы.

-Работаю на Бога. У нас с ним есть, чем заняться, – отвечала я. Мне не хотелось ни с кем говорить и я избегала любых контактов со знакомыми. Сложно объяснить другим то, что не можешь толком объяснить себе: «Какого Чёрта я здесь делаю?»

Ежедневно, по отработанной схеме, я доставала из кармана передника увесистую связку с ключами на которых, болтались деревянные болванки, по форме, совсем не пуританской, скорее походившие на винные пробки или сувенирные мини-фаллосы, пронумерованные от 1 до 10. Может быть, ни кто ни до ни после меня не придавал этому значения или не замечал этого сходства, но мне виделись в таких мелочах не столько ирония, сколько подчеркнутая тоска здешних обитателей по милым мирским радостям.  Те самые радости – вино и секс, которые в моей жизни занимали слишком много времени и где, если не здесь, на службе у Бога, у меня получится сделать передышку и привести в порядок чувства и мысли.

Каждое утро,  привычным движением нащупав веселую связку ключей в кармане передника и наскоро постучав в дверь, я входила, придерживая ногой дверь, чтобы протащить за собой своего «четвероного друга». Мой друг – пылесос, с потрепанным мохрившимся шлангом, – чавкающий и задыхающийся, каждые десять минут требующий передышки надрывным свистом мотора, старый и жалкий,  как и обслуживаемые им всю его безрадостную жизнь линялые дорожки, был единственным существом, осмеливающимся издавать звуки в этих питающихся тишиной стенах. Первые дни я четко следовала инструктажу сестры Луизы: подойти к номеру, постучать в дверь, подождать ответа, постучать еще раз и громко сказать «Уборка» и не дождавшись ответа, только тогда доставать ключ и осторожно входить в комнату. Я очень скоро перестала громко стучать в дверь и кричать «Уборка» – произносить слова, да и издавать любые звуки в пустом помещении казалось началом жутковатой истории про разговоры с самим собой, непременно переходящие в более извращенные формы помешательства. «Надо спросить Штефана, не начиналась ли его карьера по маменькиному протежированию в этих стенах? Вполне вероятно, что скоро мы будем вместе улыбаться, глядя на луну и нежно любя, прятать друг от друга всё колющие и режущие.

Комната номер «4», отличалась от других тем, что была единственной комнатой с большим окном, выходившим в разросшийся яблоневый сад. На фоне предметов интерьера церковного отеля – кровать, небольшая прикроватная тумбочка и неуверенный письменный стол с деревянным стулом, это окно в цветущий сад смотрелось, как дерзая работа импрессиониста, «в погоне за светом и цветом», подчеркнутая статичностью неживых форм и серых стен. На тумбочке у кровати во всех номерах – Библия – широко известное подспорье для всех попавших в непростые жизненные обстоятельства. Много раз, открывая наугад «Слово Божие», я пыталась, как в детстве, зажмуриться, открыть и найти в случайно попавшейся на глаза строчке ответ на вопрос «что меня ждет?» Но если домашняя библиотека отвечала мне не всегда понятными, но определяющими направление словами Стендаля, Драйзера, Голсуорси, а чаще, жизнеутверждающими в своей манере «цени момент» Хемингуэя или Ремарка, то Книга Книг не торопилась делиться «пророчествами». Я просто не понимала ни строчки в сложном языке и все попытки расшифровать сводились к тому, что я закрывала Книгу со словами «все ясно, что ничего не ясно».

Войдя в номер «4», накормив шамкающего «друга»  невидимыми соринками, я подошла к окну, открыла старую створку форточки и нарушила застывший покой комнаты безмятежностью весеннего сада, снова поражаясь контрасту цвета и тени, солнечным бликам, разрезающим пространство на жизнь и на размышления о вечности. Руки сами потянулись к Библии. Стоя у открытого окна с несформировавшимися мыслями о бренности того, что было живым и пело в тебе еще вчера, а сегодня уже не больше, чем удивленная память, я взяла в руки Библию. Небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги в клетку, вырванный из какого-то блокнота и вложенный между страниц Книги в качестве закладки. Я открыла на месте, которое кто-то не захотел потерять и уже начала читать с верха страницы, старательно вдумываясь в каждое слово, не понимая и оттого отвлекаясь на посторонние мысли: «откуда здесь этот листок? Я же уже брала эту книгу в руки и не видела никакой закладки? Или видела, но не обратила внимание? А если он появился недавно, то кто его здесь оставил?» Эти вопросы пронеслись одновременно и рядом с попыткой прочесть трудные фразы, еще до того, как я успела найти ответ хотя бы на один из них. Яуже отложила Книгу, аккуратно поправив вкладыш, в тот же момент замечая в отражении оконного стекла лишний и совершенно не естественный луч света в щели под дверью в ванную. Черная и слишком густая тень, наброшенная на спинку стула, шаркающие капли воды по душевой занавеске или шелест листьев, заброшенный ветром в недавнюю тишину?

Настырные трели птиц, оглушающие, неуместные, пронзающие стены и заставившие кого-то в ванной выключить воду.  Неповоротливость развалины пылесоса, вредного и пускающего слюни проводов именно тогда, когда его стараются взять на руки максимально бережно. Громкий щелчок захлопнувшейся за моей спиной двери.

Лишь добежав до другого конца коридора, укрывшись за углом, я пришла в себя. Меня никто не преследовал, а то, что мне показалось, что в номере кто-то был, можно было объяснить мной же забытым со вчерашнего дня светом в ванной и, действительно, не замеченной раньше закладкой в Книге. Какая, в конце концов разница кто мог заходить и читать Библию  в мое отсутствие? Может быть кто-то из сестер зачем-то заходил.  Никаких отчетливых вещей или следов пребывания в комнате другого человека я не видела, а, как известно «у страха глаза велики». Я не смогла заставить себя вернуться в четвёртый номер, но продолжила уборку во всех остальных номерах, щепетильно исполняя весь ритуал предупреждения о вторжении.

В этот день, собираясь уходить, я нашла сестру Луизу, как обычно в комнате, которую про себя называла «офис» – здесь сестра Луиза, а иногда и другие монашки занимались обычной земной бюрократией.  В этом кабинете меня оформляли на работу и, даже сумели снять копию с документов. Монашки и современное офисное оборудование – что-то было в этом неестественное и одновременно очень умильное – тонкая грань между современностью и круглым столом короля Артура. На одном большом столе стоял компьютер, принтер, рядом лотки для сортировки бумажных вопросов. Сестра Луиза все время что-то раскладывала по многочисленным папкам и, как я подозреваю, вела строгий и неусыпный контроль над финансами.

Я отвлекла сестру Луизу от очередного документа, слегка приоткрыв дверь и попросив разрешения войти.

-Ты уже закончила на сегодня? -спросила она и уставилась на меня поверх очков своим цепким взглядом в обрамлении выцветших от бесцветного образа жизни ресниц.

-Да. Я закончила и хотела спросить.

Луиза не произнесла ни слова, лишь слегка кивнув головой.

-Кто живет в номере «4»?

И опять выражение лица Луизы никак не изменилось.

-Я не могу помнить всех постояльцев, и кто в каком номере остановился. А что случилось?

-Ничего. Просто интересно и все.

-Тебе нужно только убирать в номерах. Еще есть вопросы? -она уже перевела взгляд на открытую папку и через толстые стекла очков, должно быть, хорошо разглядела исписанный мелким машинным шрифтом текст.

-А сколько у нас постояльцев сейчас?

Сестра Луиза снова посмотрела на меня, теперь, с неподдельным удивлением в расширившихся за толстыми линзами зрачках:

-У нас нет ни одного свободного номера. Все десять номеров заняты. Почему ты спрашиваешь?

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.