36. По ту сторону

Мне говорят: -А тебе не было страшно? Как ты не сошла с ума?!

Я отвечаю: – Конечно, сошла…

На мой взволнованный рассказ о номере “4”, Штефан пробормотал что-то, типа “Кошка вломилась в номер к голому монаху…”. Он не посмеялся над своей шуткой, как обычно и совсем не удивился. Его, в последнее время, мало что удивляло, нет, не так – в последнее время он потерял ко мне интерес.

Я для себя решила, что это от того, что он понял, что я знаю его тайну, что он больше не герой-спаситель, не искусный любовник и даже не веселый раздолбай с ананасом и шампанским на завтрак, обед и ужин. Уже ничего не будет, как прежде и он всего лишь жалкий нездоровый человек в моих глазах. Я быстро устала: притворяться, изображать прежнюю страсть и не замечать его болезнь – оказалось выше моих сил. Я замучила его придирками и подозрениями – его улыбки стали казаться мне зловещими, а если он молчал и слушал своего любимого Мэя про поиск счастья над облаками, я присматривалась к нему еще внимательнее, пытаясь разгадать, что он замышляет на этот раз.

Я попросила его дать мне ключ от одного из запирающихся на замок отсеков стенки. В своем «хранилище» я держала документы, шкатулку с украшениями – пара золотых цепочек и  колец – подарков на память от мамы и бабушек и запасной кошелек с мелкими купюрами. Те небольшие деньги, которые получала на работе в церкви, хранила на банковской карте.

И опять Штефан не стал спрашивать, зачем мне ключ и отдельный ящик в шкафу, он легко соглашался со всеми моими просьбами, продолжая жить по-своему и все реже бывая дома. Мне казалось, что он смирился с моим присутствием в его квартире, так же, как иногда люди привыкают к поставленной «временно» в одном из углов квартиры устаревшей мебели – убрать некуда, а выбросить жаль. Если бы я вдруг исчезла, он не заметил бы этого.

Иногда мы вместе выходили из дома. Шли гулять, не задумываясь о направлении и цели. Странная, изматывающая привычка, порожденная страхом остаться одной в чужой стране, напоминавшая мне долгие часы на прогулках с Алексом. Каждый думал о своем одиночестве, раскрашивая в серо-белый цвет воспоминаний наивные мечты.

В этот раз мы шли по насыпи недалеко от дома. С одной стороны росли мелкие деревца и отцветшие серой бахромой, похожей на сложивших крылья мотыльков,  кусты, по другую сторону насыпи, в неглубоком открытом тоннеле, проносились городские электрички S-Bahn. В отличие от тех поездов, что я помнила из детства, эти не предупреждали о своем прибытии сначала мурашками, бегущими от почвы по ногам, потом одновременно ветром, грохотом и цунами, сдирая панамки, задирая юбки, обеззвучивая слова, крики и смех.

Немецкие электрички появлялись внезапной точкой на горизонте, бесшумно разрастающейся на глазах в красно-желтую свистящую змею с прозрачным пищеводом, опорожняющей и поглощающей новую порцию человеческой массы в соответствии с электронным табло расписания. Наверное, какой-то очередной немецкий ГОСТ по дозволенному в городе шуму, не позволяет немецким поездам вклиниваться в чужие разговоры своим категоричным нетерпением, но в тишину, созданную двумя, свист и гул проносящегося состава врывался, наполненный специальным смыслом и облегчением – в эти моменты не надо выскабливать из себя ничего не значащие слова, чтобы поддержать никому не нужную беседу.  Я шла, слегка подняв подбородок, подставив лицо солнцу, щурясь и делая вид, что весенний загар вполне себе смысл выйти из дома.

Штефан изучал гравий под ногами, шел медленно, оглядываясь по сторонам и все время смотрел в сторону тоннеля, как будто тоже ждал очередного поезда и боялся пропустить его приближение и не успеть пустить вдогонку пыльное облачко, пнув носком ботинка по подвернувшейся гальке.

-Штефан, а почему ты ни разу не согласился пройти курс терапии? – иногда я задаю вопросы до того, как решу, хочу ли услышать ответ.

 Может быть, так и не смирившись с его диагнозом, преодолев первый шок, хотелось докопаться до его заболевшей души, а может быть простое и жестокое человеческое любопытство, заставляющее людей останавливаться и смотреть на аварии и заглядывать в раскрытые дверцы машин скорой помощи. Неужели он не понимает, что делает или понимает, но не хочет по-другому? Где граница между болезнью и внутренней распущенностью? Свобода быть другим и не жить по установленным правилам или искаженное восприятие принятых обществом норм? Неужели постоянные проблемы с деньгами, законом, родителями, женщиной, которую он, вроде бы, любил, никак не мешали и не мучали его?  Я не ожидала, что он ответит и тем более, что ответит честно, потому что уже вообще ничего не ожидала.

– Терапии от синдрома маниакальной депрессии? Ты об этом?

-Я так удивилась, что он настолько легко признался и заговорил о своем диагнозе, что остановилась и пока проезжал поезд, собиралась с мыслями.

-То есть, ты не отрицаешь, что болен? Ты знаешь и не хочешь лечиться?

-Я знаю что? Пока что я знаю только, что ты поговорила с моей матерью и, – он запнулся, – и то, что ты сразу ей поверила. Ты же с ней заодно, так?

-А какая твоя версия происходящего? -я уже поняла, что как все сумасшедшие, Штефан будет настаивать на своей нормальности.

Он не ответил и снова пнул камешек под ногами.

-Я думаю, что тебе, в любом случае не помешало бы провериться у врача и может быть, послушать, что он тебе посоветуют. Когда ты был у врача?

-Почему я должен идти к врачу? Потому что моя мать записала меня в психи? Потому что она не хочет смириться с тем, что она сделала с отцом? -он махнул рукой не договорив, -да что я тебе рассказываю, – ты же уже давно сделала свои выводы.

-А что твоя мама сделала с отцом? -мне стало интересно. Какую еще захватывающую историю придумает Штефан. После того, как он уверял меня же, что я украла у него деньги, я не сомневалась в нетривиальном сюжете.

Штефан молчал, сжав губы в полоску и уставившись мне в глаза, словно там должны были появиться субтитры для его дальнейшего текста. Он  снова, машинально, услышав проходящий состав, отправил очередную порцию гравия догонять поезд.

-Насколько я поняла, твоя мама, напротив,  старается оградить твоего отца от всех неприятностей. Чем он, кстати, занимается? Твоя мама говорила о нем с таким почтением…

-О чем ты говоришь?- спросил Штефан, – его лицо показалось слишком красным, хотя секунду назад я думала, что он неприятно бледный и ему бы тоже не помешал легкий загар – те самые мысли, которые проносятся параллельно и отвлекают от главной темы разговора.

Однажды я так долго изучала прилипшую крошку от торта над губой у подруги, что совсем пропустила всю боль и кровь ее отношений с бойфрендом. Она обиделась, а я так и не успела сказать, чтобы она вытерла рот.

Так и теперь, задумавшись над разными типами кожи и вспомнив усеянное веснушками, его вечно улыбающееся тело, я практически пропустила, что Штефан быстро отвернулся и вытер рукавом глаза. -Пошли, -закричал он, поворачиваясь и уже не пряча слезы, – пошли, я покажу тебе кое-что. Тебе понравится, обещаю!

Я начала отвыкать от выходок Штефана и вспомнила совершенно некстати, как были мы счастливы, когда прыгали с балкона и целовались, валяясь в кустах…  Сейчас ничего не заставило бы меня прыгнуть следом за ним.

-Куда ты меня тащишь, -я постаралась высвободить руку и приложила все усилия, чтобы не сдвинуться с места. -Я не сделаю ни шагу, пока ты не скажешь! – добавила я, высвободив и тут же скрестив обе руки на груди.

-Пожалуйста, пошли со мной. -он смотрел вниз, на гравий и стал похож на провинившегося мальчишку.

Я поддалась. -Это далеко?

-Нет, минут десять отсюда. -он сразу перешел на быстрый шаг и пошел не оборачиваясь. Не знаю, было ли ему еще важно иду я за ним или нет – он так и не оглянулся за всю дорогу.

Мы  шли друг за другом, сначала по насыпи, потом завернули в парк, где под густыми зелеными кронами носился и не мог прорваться на свободу детский гвалт с игровых площадок, прошли по тенистой дороге, обгоняя задумчивых пенсионеров и их собак, путающихся в поводке от чрезмерной жизненной энергии,  дошли до проволочной невысокой изгороди и остановились у зеленой калитки.

-Где мы?

-Сейчас увидишь – сказал Штефан, не оборачиваясь

-Это что, кладбище?

Этот же вопрос «Это что, кладбище?» я задала Алексу, когда мы гуляли по центру Берлина и вдруг оказались у скорбящих изваяний. В Германии кладбища похожи на ухоженные парки, только лучше. Лаконичные надгробия и целые скульптурные группы, склепы, украшенные лепниной с паутиной мелких трещин, вьюнами, следами времени, скорбь, припорошенная мхом и совсем свежие, еще не зажившие рубцы свежей земли на солнечных полянах. Место, где чувствуешь себя туристом, заглянувшим в чужую страну с неизвестными тебе законами. Уносишь с собой, за ограду, как редкую контрабанду, запрятанную далеко под покровы кожи – мысль о том, что мгновенье бесценно, а жизнь – лишь одно из них.

Штефан кивнул и придержал рукой калитку. Я прошла следом.

Я хотела еще раз спросить, что мы здесь делаем, но передумала. Кладбище опять обрушилось на меня своей обескураживающей тишиной, а Штефан пошел снова так быстро, что я всерьез испугалась, что он сейчас скроется из глаз.

Завернув и нагнувшись, проскочив под развесистыми лапами сосны мы вдруг оказались у ряда могил с небольшими обелисками, а Штефан, наконец, остановился.

-Можешь прочитать? – сказал он.

Я медленно, по буквам, прочла эпитафию «твоя жизнь останется с нами. Незабытой» и запнулась, читая фамилию.

-Знакомься, мой отец, – сказал Штефан.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.