37. Последняя надежда

Звонок телефона разбудил и заставил отвлечься от затягивающего в трясину триллера с собственным участием. Каждый раз просыпаясь, я не верила, что жизнь может быть драматургически сложнее и нереальнее, чем сон. Штефан, его семья, церковь с призрачными постояльцами – мне стало казаться, что спасительная улыбка безумия в зеркале не заставит себя ждать. «Все вокруг сошли с ума» – типичная уверенность безумца в несовершенстве окружающего мира.

Голос в трубке – приветливый, женский и русский в попытке спрятать акцент за уверенными фразами:

-Вы давали объявление в “Русский Берлин”? Мы международная компания с головным офисом в Берлине. Мы ищем сотрудника на полный рабочий день для работы в бюро с опытом работы переводчика и хотим пригласить вас на собеседование. Вы сможете подтвердить Ваши знания английского?

В голове заиграли фанфары, кто-то пальнул из пушки разноцветным салютом, прогремело троекратное «Ура!», а тоненький голосок пропел: -Хватайся за что угодно! Беги куда позовут! Это твой шанс спастись…

Чтобы собеседница на другом конце провода не услышала всю эту какофонию, я сказала громко, по-английски с интонацией упражнения по уроку фонетики:

-Я приду! Я обязательно приду и принесу все необходимые документы.

Голос потеплел и перешел на русский:

-Очень приятно. Мы будем ждать вас в 12 часов по адресу…

Я успела сходить в церковь; специально зашла через парадный вход, чтобы пройти мимо алтаря. Пролепетала молитву: «Боже, спаси-помоги выбраться из этой череды сумасшествия! Прости, я не ведала, что творила, когда так скоропостижно сбежала от предсказумого мужа. Ты меня будешь теперь долго испытывать?»

В номере 14, на безупречно заправленной кровати, лежали деньги – 10 марок. Чаевые от призрака?! Я спокойно взяла деньги, хотя меня много раз предупреждали, что все чаевые принадлежат общине и должны в обязательном порядке складываться в баночку «На добрые дела». Почему-то, мне показалось, что мой «призрак» хотел, чтобы эти деньги достались только мне. Громко забил колокол. Я сказала кому-то, подняв голову вверх: «Ладно, тебе! Мы же неплохо сработались, но мне пора дальше. Обещаю, эти деньги пойдут на самые что ни на есть добрые дела!»

Вещей, подходящих для встречи в серьезном офисе не оказалось. Я оделась в лучшее из того, что было. Во времена «неслыханной щедрости», как раз перед тем, как выяснилось, что Штефан абсолютный банкрот, в моем гардеробе появились два костюма. Оба костюма были слишком яркие – голубой и фиолетовый, отличались несерьезностью намерений и вряд ли предназначались для прохождений интервью.

Однажды, одна элегантная немка, за чашкой кофе, заметила: провожая взглядом проходившую мимо девицу в платье фиолетового цвета: «Надо же какое отчаяние! Ты знаешь, как называется этот оттенок фиолетового? Последняя надежда…»  

Я решила идти в «последней надежде» – тот случай, когда правильное определение ситуации имеет свой цвет. Узкие бриджи и короткий пиджачок – я умею пользоваться ростом и осанкой, свободно говорю на английском, некогда жена фон барона – почему бы и не изобразить некую экстравагантность? Голубой костюм отсвечивал чрезмерной наивностью. Наивностью надо пользоваться в редких случаях и более умеренными дозами, чем я за последнее время.

«Добрые дела», они же инвестиции в будущее – нельзя отказывать себе в мелочах, замахиваясь на большой успех.

«Чаевых от призрака» едва хватило на то, чтобы выпить кофе на углу той улицы, где располагался адрес предстоящего интервью. Я хотела подготовиться к беседе, «почувствовать» место и попробовать угадать, что меня ждет. Судя по ценам в кафе, парадным старинных домов, больше напоминавших театральное фойе, припаркованных слишком тесно для своих размеров и достоинства автомобилей – фирма могла себе позволить сотрудницу в фиолетовом костюме с туманным прошлым и решительными планами на будущее. От хорошего предчувствия в коленях появилась дрожащая слабость, грозящая разойтись по всему телу и заразить голос.

-Сдачу не надо, – сказала я вставая, опираясь на заинтересованные взгляды мужчин за соседним столиком.

Осчастливить пафосного официанта парой центов непростая задача, но он улыбнулся и пожелал мне хорошего дня.

«Все будет хорошо!» – я знала об этом, когда выходила из кафе.

На противоположной стороне улицы, дом с фасадом ар-нувошных излишеств – нескоромно и сразу налагающий определенные требования к посетителям. Я нажала золотую кнопку звонка с названием фирмы.

Вернулась домой рано. Раньше, чем обычно и чем собиралась. В последнее время я много гуляла, оттягивая встречи со Штефаном. Скорее всего, отказ от приема медикаментов приводил к явному ухудшению состояния – недолгие зависания в стадиях бурной радости все чаще сменялись многодневным угрюмым отрешением, чередуясь фазами агрессивной болтливости.

После похода на кладбище, он заявил, что устал спорить с матерью и ее сообщниками, которые только и видят, как упечь его в психушку. Под сообщниками в данном случае подразумевалась я.

Мне, в свою очередь, сперва, было трудно объяснить происходящее, кроме как единственной, приходящей на ум вероятностью, что у матери Штефана новый супруг, которого она хочет видеть в роли отца Штефана. В ответ на это мое предположение Штефан махнул рукой и скривил губы: «Ты всегда найдешь для нее оправдание, да? Ты легко записала меня в чокнутого недоумка, но моментально поверила женщине, которую видела лишь один раз в жизни. Хотя, – он посмотрел на меня исподлобья, – не удивлюсь, если именно она подстроила нашу встречу. Я же вижу, как ты постоянно что-то для нее вынюхиваешь. Что она тебе пообещала? – и без паузы, другим тоном и с выражением решительной скорби, – Можешь передать ей, что я закончу одно важное дело и она может отправить меня ко всем чертям. Пускай устраивает меня в клинику. Я все равно не могу так больше. Она разрушила всю мою жизнь, все мои проекты рано или поздно пришлось сворачивать из-за ее неуемной деятельности. Помнишь, мне пришлось отсидеть в тюрьме? Это тоже их рук дело! Ты знаешь, как много фирм мне пришлось закрыть по их вине? Конечно, ты все знаешь, это же ты посодействовала, вызвала полицию и выставила меня идиотом перед хозяином ресторана, моим другом, между прочим!»

Я не пыталась его переубедить, знала, что он ждет спора, оправданий, чтобы уйти во все более пространные рассуждения. Мне давно надоело в этом учавствовать и я просто молчала в ответ. Как всегда, он был абсолютно уверено во всем, что произносит. В его историях, в одном предложении могли появиться сразу несколько недоброжелателей, завистников, конкурентов. В другой раз, бандой, решившей его обанкротить становились мой бывший муж, Иосиф и я. Впроем, мне часто отводилась роль, несчастной дурочки, Кошки и жертвы обстоятельств и я просто не видела, что все эти мужчины подбирались к нему, к Штефану, используя мою наивность. В такие моменты он жалел меня и предлагал вместе продумать план мщения или сбежать от всех на кокосовый остров «пока они не добились своего». Одно в его выдумках оставалось неизменным: он добрый рыцарь, ловкий бизнесмен и невероятный богач, которого хотят ограбить, засадить в психушку, чтобы заполучить его состояние, наследство от погибшего при странных обстоятельств отца, – глаза наполнялись настоящей горькой влагой. Он верил в то, что утверждал и потому принять все, что он рассказывает было совсем несожно, если только не знать того, что он говорил вчера.

Так, на следующий день он заявлял, что его хотят  женить на бесприданнице, подсунуть чужих детей. Я понимала, что с каждым днем он становится менее адекватен и пыталась выяснить в какой момент заключение в клинику станет неизбежным и очевидным для окружающих.

Мать Штефана на это ответила, что если он не захочет лечится, врачи не смогут заставить его проходить терапию насильно. «Он не опасен для общества! – сказала она довольно истерично для женщины, не умеющей проявлять эмоции, – я говорила с врачами множесто раз: пока он ни на кого не напал или не стал как-то еще социально опасен, они не имеют право принудить его к лечению». Я так и не решилась спросить, почему аферы с деньгами, обманутыми людьми, нелегальные кредиты в банках не считаются «социальной опасностью».

–Все, что от тебя требуется, следить за его состоянием, стараться сделать так, чтобы он не забывал поесть, не пил алкоголь и не употреблял наркотики.

-Вы реально думаете, что я могу за этим уследить? – спросила я, живо представляя шампанское на завтрак-обед-ужин-весь день – обычный рацион Штефана и совсем недавно и мой тоже.

-А Мэя ему еще можно слушать? – спросила я, чтобы услышать ее растерянность.

-Ты единственная, с кем он почему-то продолжает общаться. – голос проигнорировал выпад. -Он тебе доверяет. Постарайся потокать ему, но в разумных пределах. От тебя зависит, что будет дальше. Я все еще не потеряла надежду, что он начнет принимать лекарство. Тогда все снова будет хорошо, -сказала она и последние слова прозвучали из далека. Она положила трубку. «Все будет хорошо» зависло в воздухе в оперении недоверия к оптимистичному утверждению.

-Я знаю, что все будет хорошо, но не в этой песне, – прошептала я с тоской выдуманному собеседнику с грустным понимающим лицом.

Мысли о прошедшем интервью странным образом вытеснили привычку прогуливаться в неспешном темпе, обдумывая следующие действия. Я сама не заметила, как доехала до квартиры и открыла дверь своим ключом. Я не была замужем за Штефаном, но вспомнила соответствующий анекдот – их же много, мы все их знаем, с этим многообещающим началом: возвращается муж из командировки…

Я не заметила обувь в коридоре, а может быть никто и не думал снимать с ног, я не услышала голоса, хотя никто и не думал говорить тихо, я даже не сразу поняла, что стою в центре комнаты и оглядываюсь по сторонам – настолько занимательной оказалась открывшаяся взору сцена.

В комнате от пола до потолка, на всех полках, во всех уголках и нишах толстым плотным слоем кто-то жадно и впрок рассовал клубы дыма марихуаны, табака с отдушкой чужого потного тела с примесью дешевых, слишком сладких духов, жирной помады, восточных специй, попкорна, кетчупа и алкогольного застоявшегося дыхания.

Я сперва разбиралась с туманом, плыла и раздвигала руками, перемещая и перемешивая запахи плоти и еды. Потом я услышала смех, голос и чей-то еще смех, а потом сразу увидела всю картину целиком. Меня, похоже, увидели в тот же момент. Больше, чем то, что предстало перед глазами, меня удивило выражение глаз тех, кого я застала врасплох. Мне улыбались!

Штефан улыбался совершенно искренне и сделал жест, означавший только одно – «Присоединяйся!» Вся компания расположилась на полу в зале, разбросав по полу подушки, коробки из под пиццы, бутылки дешевого вина, несколько переполненных пепельниц – фарфоровых блюдец из чайного сервиза. Штефан восседал в позе лотоса почти голый, в трусах-боксерах. Две девушки, тоже не сильно одетые, полулежали на скрещенных ногах Штефана. Они только мельком глянули в мою сторону, не увидели или не сочли нужным заметить мой ошарашенный взгляд и продолжили свою беседу, хихикая и затягиваясь от косяка. Обе девушки были восточных кровей, мясистые, пухлые губы, подчеркнутые вишневым блеском поверх естественного контура, потные майки задрались и съехали на бок, открыв белые, дряблые складки на животе, тонкие лямки яркого впивающегося в кожу лифчика, черные длинные волосы, разбросанные по плечам. Я уставилась на девушек, не в силах оторвать глаз и как-то отреагировать: на шее одной из девушек, я увидела свою цепочку с подвеской – подарок мамы. Последний раз я видела эту цепочку в шкатулке, которую запирала на ключ в своем отсеке шкафа, а ключ всегда носила с собой.

«Будешь?» – спросил Штефан передавая мне эстафету, сделав затяжку от догорающего косяка.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.