10. Я вернусь.

Ранее: Глава 9. Как дышать?

Никаких панических атак у меня раньше не было. Но раньше я и не была королевой, не занималась любовью в замках, не выгоняла любимых мужчин, не гуляла по Парижу чувствуя себя моральным уродцем. Почему всех русских тянет в Париж умирать? Или это только таких, заблудших душой, тянет?

Шутку про увидеть Париж и умереть не поняли ни французы, ни Алекс. -Зачем умирать когда все хорошо?- повторяли они, видимо пытаясь отговорить меня умирать во второй раз. – Умирают от болезней,  еще, иногда, от горя. Без еды и тепла тоже. – стал перечислять Алекс известные ему причины.

-А без мечты? – Вот была у человека мечта – увидеть Париж. Увидел и теперь может умереть! – меня несло. Люди не привычные к цинизму и шуткам в вопросах жизни-смерти смотрели на меня с благоговейным ужасом. Ну, да ладно, пускай думают, что я такая, по жизни “ку-ку”…

Алекс очень гордился своей профессией и любил повторять “нет ничего невозможного для немецкого инженера”. За последнее время и очень короткий промежуток времени немецкому инженеру выпало на долю пару непростых задач: На  балу ей не нравится, ночью смеется и смотрит телевизор, а утром надо срочно ехать в Париж, чтобы там умереть от сбывшейся мечты…

После всего, Алекс не мог не влюбиться. Когда мы вернулись в Берлин он уже все для себя решил.

Сразу после поездки в Париж, Алекс привез меня на самую красивую площадь Берлина, Жандармен Маркт, поставил под фонарь с кованными вензелями. От одного только представления, что я уеду в далекий “Башкрокостан”, где по достоверной информации, из проведенного им исследования, меня поджидают разные опасности в виде снежных заносов, голода и среднестатистически низкого уровня жизни, ему становится не по себе и даже болит душа. Алекс показал на ворот расстёгнутой голубой в клеточку рубашки. Из под рубашки выглядывала белая футболка и где-то за ней пряталась больная душа. Жить с больной душой трудно, еще труднее  возвращаться в Башкортостан, где уже по моей достоверной информации, методом эмпирических наблюдений, присутствовали-таки в той или иной степени перечисленные Алексом неприятности.
В тот день, распятая  у фонаря, я определила дальнейшее развитие событий. Я грустно посмотрела на Алекса и сказала “видно будет. У каждого своя судьба. Ты веришь в невозможную любовь. Мы слишком разные и нашим мирам не суждено быть вместе”. К тому моменту я уже овладела техникой напыщенной патетики, столь уважаемой в воспитанных немецких кругах.
В последующие дни Алекс приложил все усилия, чтобы “подарить мне свой мир”. В программе  поднятие на берлинскую телебашню, где на высоте 400 метров, в ресторане, Алекс вручил мне медальон с этой самой башней “на память о нашем свидании, которое мы будем вспоминать и через 50 лет” . Затем Алекс встал с бокалом шампанского, обвел рукой простирающийся под нами город в огнях и сказал: “Берлин у твоих ног – бери его”.
Я считаю себя романтиком, романтиком,  циничным и очень аллергичным на красивости и театральности в делах и чувствах. Я смотрела на представление “Берлин и я к твоим ногам” и не могла избавиться от скуки. Испорченная татарская девочка, как и все женские дуры, любила равнодушных негодяев, яростный натиск, долгие паузы, холодное безразличие, на грани с “я как-нибудь перезвоню” и тишина в эфире… Из-за такого мужчины я уже когда-то настрадалась. Подумала очень трезво: “Пора браться за ум. Равнодушные негодяи в прошлом. Впереди Берлин у ног, ну и Алекс с бесконечным обожании в глазах. Попробую теперь так. Оно того, определенно, стоит”

Я,  как-то слишком быстро пришла к выводу, что холеные, порядочные и очень влюбленные “синицы в руках” лучше “журавлей Франков”. Кстати, “журавль” больше не появлялся и я тоже его не искала. Зачем? Я без конца прокручивала ту ночь в памяти. Поначалу тело отзывалось  внезапным жаром, стоило закрыть глаза  я слышала голос, чувствовала смелые руки, его запах, дыхание … потом воспоминания  спотыкались на  фразе  “что Алекс сделает если нас застанет? Заплачет?” и ухмылка. Я не хочу чтобы когда-то эта ухмылка адресовалась мне. Что я тогда сделаю?

Я запретила себе думать о Франке. Это же так просто. Почти как разучиться дышать.

Месяц подошел к концу. Алекс провожал меня на вокзале и в сотый раз просил подтвердить, что я скоро вернусь. Он уже договорился по своим каналам в посольстве. Мне дадут долгосрочную визу. Сразу. На три месяца.

Домой я вернулась со странным чувством. Все это уже не мое. Все не настоящее и давно забытое. Улицы маленькие, дома старенькие, лица серые.

Я уволилась с работы. Сказала, что уезжаю в Германию. Нет, пока не знаю на сколько, но думаю, навсегда.

Дома собирала любимые вещи. Брату досталась целая комната. Он единственный ликовал. Родители сказали: “ну и куда ты собралась? Кому ты там нужна?”

–  Меня ждет Алекс!

– Откуда столько самоуверенности? Если Алекс из такой аристократической семьи, да и сам Кандидат Наук… Зачем ты ему нужна? Что в Германии нет своих девушек? Дурочка ты у нас совсем…

Я смотрела на родителей. Зачем они это говорят? Что за способ помочь и поверить в себя? Странное напутствие. Тем более, что всю жизнь именно мама твердила – уезжай, обязательно уезжай отсюда!

–  – –

Когда я выросла, мамин оптимизм как-то пообтрепался. Про Германию продолжали говорить, но, как о чем-то совершенно запредельном. Мой каждый новый уфимский кавалер рассматривался потенциальным кандидатом в мужья. На мои отмашки – вы что, это все не серьезно, так, на пока… родители смотрели с укором: “время идет, так всех приличных женихов растеряешь…”

“Приличным женихам” я честно говорила – у меня планы уехать из страны. А у тебя? Есть идеи?

Идей обычно не было. Все идеи сводились к “есть квартира (машина, папа в министерстве…)” С некоторыми было жаль расставаться. Некоторых однажды сильно любила. Но любая любовь рано или поздно становится реальной жизнью. Унылой провинциальной жизнью.

Родители и брат стояли на перроне. В шубах, шапках. Все трое махали мне под “Прощание Славянки”. Я ревела. Родные и самые любимые люди поехали вместе с платформой в раздирающей глаза пелене. Когда мы снова увидимся? Неужели они остаются, а я уезжаю? Насовсем? Какое-то время, пока силуэты не пропали я бежала от окна к окну по вагону. Перед глазами до сих пор их лица. Папа смотрит удивленно и строго, мама растерянно вытирает слезы, брат сжимает кулак “держись там, сестренка…”

Продолжение

 

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.