Гюльнафис и Сария.

Во мне живут две женщины.  Их имена Гюльнафис и Сария. Так больше не называют. Редкий Цветок и Живой Родник.

Они разные во всем. Они  одинаковые.

Одна стесняется наряжаться, носит легкие льняные платья с неброским рисунком. Другая шьет платье на заказ и покупает рулон модной ткани на следующее.

Одна носит шляпу с прозрачными полями, другая белый платок.

Одна носит золотые серьги, камни-самоцветы, разбирается, примеряет, разглядывает.

У другой обручальное кольцо, сережки, пара обычных бус и золотые часики – такие же, как у другой. Теперь они мои, эти часики, сережки, кольца и я уже не знаю точно, где чьи, а в голове голоса обеих «будут тебе на память». Я хмурюсь: Что за присказка? К чему сейчас этот ненужный скорбный акцент? Эти сложные слова печальных взрослых. Кому нужна память, если ничего не заканчивается?

 

Конечно, они разные! Да и руки! Какие непохожие могут быть руки.

У одной длинные пальцы пианистки, у другой измученные артритом.

Руки касаются детской, быстро понимающей кожи – и становятся одинаковыми: теплые, шершавые от мозолей, слегка карябает заусенец. Обе одинаково щекотно отмеряют мой рост. Я сама прошу: «померь!»   Большим и средним пальцем шагают пальцы от ступней до макушки: бер, ике, еч, дурт, биш… Вырываюсь, хохочу.

 

-Как же ты опять выросла, балакаим.

 

Одна говорит «балакаим» и хитро улыбается, другая вторит ей «балам», испытывает взглядом, хочет казаться строгой. Да, я забываю звонить и нечасто захожу. Они понимают, не претендуют. Они как-то давно одинаково решили, что не имеют право на наше время. Они отпускают меня в стремительную молодость. Просто знают про быстротечность времени.

 

-Заходи, забегай, балам.

 

Я забегаю. Ночую ночь, иногда две, иногда остаюсь на лето.

 

Они разные, но обе не могут спать долго, и чтобы не потревожить мой молодой сон уходят тихо, как давно не умеют, по скрипящим половицам и прикрывают двери, и думают, что негромко, совсем неслышно включают радио. На одной кухне заиграет протяжная, как тоска по полям и просторам татарская журчащая мелодия. На другой кухне запищит радио «Маяк» и уверенный голос начнет новый день. Я поворачиваюсь на другой бок и снова легко засыпаю, утопая в перине беззаботности, улыбаясь бесконечности момента, под звуки радио, заухавшей газовой колонки, проснувшихся сковородок, под звуки, её, неспешного утра. Проснусь от яркого солнца, в глаза — уже не отвернуться. Сквозь дрему и утреннюю лень меня позовет, примирит с необходимостью вставать -предвкушение… Мой личный специальный, заказанный с вечера завтрак!

 

-Доброе утро, балам.

 

Они разные и по-разному жалуются на старость. «Я уже совсем не та, что была», говорит одна и кокетливо поправляет седой локон. Вторая еле слышно причитает «Ножки, мои ножки» и несколько километров с тяжелыми сумками, с газовым баллоном. В сад, кем-то пафосно названный дачей. И другая, в шляпе, тоже идет. И тоже сумки, тоже ноги, тоже еле-еле, медленно. У них, у обеих, ответственность перед ягодами, помидорами, нами без витаминов.  Они одинаково согнулись над своими грядками и потеряли счет дням.

 

Я же бегу в лето, в цвет сирени и черемухи, за стекающей по подбородку красной сладостью, за приключениями, и не выдерживаю, не добегаю — кричу издалека ее имя. И она, услышав мой голос, охает в ответ, причитает неожиданно сильным звонким голосом: «Бегу! Бегу!» И действительно, бежит с другого конца участка, неуверенно переставляет истоптанные ноги, смеется своей неуклюжести, обнимает, чтобы не испачкать. Рассматривает, целует, говорит сразу обо всем и сейчас принесет прямо с грядки. Ждала, берегла к моему приезду гигантскую викторию, радость в глазах.

 

Я не замечаю сгорбленные, с каждым годом мельчающие фигуры, не вижу наспех вытертые о передник рук, сбившийся платок, выбившиеся липкие пряди, не обращаю внимание, как суетливо поправляет волосы, вытирает лицо, от рук остается на щеке размазанный черный след.

У меня лето! И я делюсь своим счастьем, что каникулы и да, я опять выросла, да, я стала настоящей красавицей, её «матурым», да, получила много пятерок и, конечно, я останусь надолго на очень-очень долго, на целую неделю – целый век!

 

Обязательно. Каждая в свой день рождения и еще на Праздник Победы, 8 Марта? 23? У одной чаще, у другой больше народу. Они обожают собирать гостей. Они так жили и тогда, когда их было много, весело и дружно. Они королевы бала, в своих пан-бархате, янтарных бусах, суетливые, беспокойные, смеются когда смеются все, ухаживают, краснеют от комплиментов, подносят ко рту трясущейся хрусталь. И переживают, докладывают, доливают, обижаются на чью-то сытость. Супница- тончайший фарфор, сервис «Мадонна».  Салаты-первое-второе-третье-пироги-хворост-торт-Наполеон-Чак-чак. С собой кульки «на завтра». «Нет, помогать не надо. Что мне еще делать?»

Стоим на морозном воздухе, ждем, пока она выключит свет, подойдет к окну, разглядит нас, а мы её.  Еле различимый силуэт в темноте нагрянувшего одиночества,  после смеха, голосов, тостов. Я долго вглядываюсь и машу в ответ, потом иду спиной, продолжаю махать, отворачиваюсь прохожу немного и вдруг резко поворачиваюсь, проверяю — машет?! Это наша игра и никто не знает, когда она закончится. Мы машем друг другу пока я вижу её, а она, а она, — я не знаю …и может быть она стоит еще очень долго, вытирает концом шали непрошенные слезы и продолжает махать мне вслед, отчаянно, как машут уплывающим вдаль теплоходам и отъезжающим навсегда поездам.

Они разные. У них разные воспоминания. У одной коробки, беспорядочные пачки с фотографиями, у другой аккуратные альбомы, надписи. У одной и у другой в них жизнь, о которой некому рассказать. «Память. Сочи. Посмотри, какие все красивые, не веришь, что я была такая молодая…» Фронт, переезды, и, как всегда, слезы над фотографией улыбающегося мальчишки — так рано, бессмысленно погибшего, её, сына. Обе гладят старые снимки, разговаривают с когда-то жившими, ставшими вечными. Я плохо разбираю по-татарски тихий  шепот: «так вышло Исмай, прости, Эдик, балакаим..»

 

У одной жизнь – ожидание от звонка до звонка, вечерами она у телефона – ждет.

И папа звонит каждый раз, перед сном, боится забыть, заснуть – знает, что она будет ждать всю ночь. Сама не позвонит. Нельзя мешать. Он ее смысл и гордость, ее победа и лучшее доказательство, что все было правильно, и все было не зря – потери, боль, слезы, одиночество. У нее самый лучший на свете СЫН. Они вспоминают, раскрашивают какой-то день в прошлом, когда на нем был новый белый плащ, он ему так шел…  Договариваются увидеться в выходные. Он обязательно приедет к своей Маме. Она будет его кормить, смотреть, как он ест, улыбаться обескураживающей улыбкой всех счастливых матерей, будет пытаться впитать, запомнить каждую клеточку, накопить его на целую неделю до следующих выходных.

Однажды, когда я только начну жить своей жизнью в другой стране мне скажут, что

она ушла. Ушла так же, как и жила. Тихо, никого не побеспокоив, во сне. Папа был рядом. Наверное, она ушла с той самой ясной улыбкой, с которой смотрела на него всегда. Папа проводил, а там уже встречали мальчишка с фотографии и черноглазый веселый офицер: «Здравсвуй, Исмай! Дай, наконец, обнять тебя, Эдик, балам»

 

У другой жизнь наполнена людьми и событиями. У нее не умолкает телефон. Она со всеми шутит, про всех помнит, справляется про дела племянников, поздравляет с днем рождения соседа по даче и обращается «Мишенька» к надменному директору универмага. Ее приглашают на чай. Она всегда умела договариваться и теперь, легко опираясь на палку проходит в любые двери. Она не копит жизнь, она живет. Она несет себя через годы Женщиной.  Она пережила трех мужей и всех любила, но не получилось долго — война, болезнь и старость разлучили, не взяв с собой, а значит, и не время.  А пережить сына, уже большого, уже седого сына, уставшего от внутренней безнадежности, заснувшего в обнимку с водкой в зимнем лесу, получилось плохо.  От нее скрывали, думали, что можно обмануть мать. Можно, можно обмануть, но не спасти от ее снов, предчувствия и вопросов: «Почему он так долго не звонит и не приходит? Что-то случилось?»

Моя Мама — заботливая дочь своей мамы и разве может быть по-другому?  Она приносит свежее молоко, забирет стирку, принесет уже чистое и глаженое. Она – Дочь! У нее долг, обязанности. Она справится. Она должна быть идеальной женой, матерью и дочкой. Мама живет по правильным, выверенным однажды кем-то эталонам. Она не думает о себе.  Мы даже живем рядом с ее мамой, чтобы ей было легче везде успеть. Почти соседи. Десять минут быстрым шагом. Конечно, они общаются. В основном по телефону – где купить, что сделать, основные новости про детей и мужа и, извини, нет времени. Мы же рядом, почти соседи, а значит у нас еще все впереди.  Но времени нет ни тогда, ни потом. Мама заберет бабушку к себе. Большая квартира, дети разъехались. Теперь она с ней постоянно. Она будет мыть, одевать, кормить. До последней, так и застывшей, не донесенной до рта ложки ее любимого куриного бульона. А потом плакать, все время плакать, что не нашла еще где-то этого утекающего из всех щелей времени, не обнаружила ресурсов слушать, вникать, пусть в сотый раз, но гулять со своей Мамой по счастливым островам ее угасающей памяти.  Моя мама так и не успеет заметить, а потому и простить себе: в какой момент её мама превратится в маленькую, беспомощную, забывающую имена, путающую людей, испуганную старенькую девочку.

Когда ушла мамина Мама, я уже была на 7 месяце. Ждала дочь. Я не плакала. Было нельзя, потому что заплакать, значит поверить. Значит, предать и поверить в конец, которого не бывает.

Во мне живут две женщины Сария и Гюльнафис. Теперь они живут и в моей дочери, пробиваются, пускают корни знакомыми чертами. Нам нет конца, мы живем и жили всегда — обычные и сложные, неповторимые, как судьбы, неуловимые, как ветреное женское счастье.

Они всегда были разные Гюльнафис и Сария, мои Абамка и Дауанычка. Любила я их одинаково и одинаково не могла представить себя без них. Как свет, как воздух, как новое лето, как эти улицы, как их разные, но одинаково уютные дачи и квартиры с бессмертными фонариками выцветших физалисов и фарфоровой пылью за стеклом серванта. Я знаю, что за границами возможного наступает  та самая бесконечность — инфинити, где все однажды встретятся.  Я  не жалею, что не успела на похороны, потому что …

Они все еще там. Меня там больше нет, точнее, пока нет. Я оставила их ждать меня с пледом, с медом, с «балам и балакаим», там, куда прибегу, навсегда на целое лето и целую вечность, чтобы уже никуда не убегать. А они будут ждать, махать в окно, не надеяться и не желать скорой  встречи «живи, балам, живи и будь счастлива», не уставая махать, как машут уплывающим вдаль теплоходам и отъезжающим навсегда поездам.

 

 

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *