26. Синяя Борода

Мы все умеем себя обманывать, кто-то лучше, кто-то виртуозно. В тот период жизни я достигла высот в искусстве ходить в розовых очках и с ватой в ушах, чтобы внутренняя прекрасная мелодия не нарушалась пронзительной,  комариной, партией сомнений. Не сейчас! Только не сейчас! Я еще не готова к новым переживаниям. Ну можно немножко передохнуть? Побыть немного, чуть-чуть, обычной влюблённой-счастливой-беззаботной? Ну можно же?

Рассказ о тюрьме я предпочла посчитать художественным вымыслом, недействительные кредитки в КаДеВе оплошностью банка, странные люди, приходящие устраиваться к Штефану на работу -просто, действительно, странные люди, мало ли таких вокруг?  Как просто оказалось отключить инстинкты. Или не просто?

На днях он прислал мне фотографии. Я, закутавшись в белый плед, смеюсь в объектив. Смотрю в глаза той девушке на фото, и не могу понять, как может она так спокойно улыбаться? И снова вспоминаю

Мы живем почти также, как раньше, но может быть немного меньше говорим друг с другом. Мне комфортно, что мы почти не общаемся, а если и перебрасываемся парой слов, то о чем-то неважном, шутя, нараспев и так убедительно, что сразу понятно – мы боимся говорить о том, о чем нельзя разрешать себе даже думать — о неумолимо надвигающемся «Потом».  Мы все еще влюбленные. Нет, теперь мы особенно влюбленные. Мы те, что занимаются любовью на самом краю пропасти, те, что знают, что у их истории нет счастливого финала — впереди бездна. Есть последняя минута, урванный у судьбы кусок страсти и лучше так, чем затянутая в чехол, подпоясанная двумя обоснованиями и тридцатью тремя упреками долгая жизнь совместного одиночества.

Мы бежим до квартиры и специально не держимся за руки. Стоит прикоснуться друг к другу и случится короткое замыкание – выбьет пробки, погаснет свет, и мы потеряем дорогу домой, начнем искать первый попавшийся подъезд, дешевый отель, нарочно распустившийся розовыми птицами куст магнолии.

А если мы добегаем до квартиры, то начинаем тянуть время. В этом есть свое, особенно мучительное наслаждение. Медленно снять обувь, не спеша дойти до холодильника с ледяным вином, спросить, не оборачиваясь «Будешь?», налить полбокала и безразлично уставиться в окно. Притвориться задумчивой и, где-то далеко отсюда. Я знаю, что дальше, по правилам игры, он включит музыку, откинется в кресло, широко расставив ноги и тоже замрет в ожидании. Нельзя поворачиваться и нельзя смотреть в глаза. Там самый край бездны. Я знаю, что он улыбается. Начинаю медленно танцевать. Это даже не танец, — так, еле заметные движения бедрами. Такими же медленными, ленивыми движениями я начинаю поднимать вверх футболку. Стриптиз, который ни разу не будет исполнен до конца. Я так и не научусь понимать, что происходит и как можно захлебнуться в своей же волне, поднимающейся снизу, из живота, парализующей и одновременно рождающей следующую волну и без возможности перевести дух до следующей и так до тех пор, пока не начинаешь тонуть, хватать жадно воздух, и, наконец сдаться, просто стать волной самой.  Деревянный пол в прихожей, холодный на кухне, колючий в зале, скользкий, карябающий пронзительным скрежетом, в ванной. Бесконечная, люминесцентная в кромешной тьме океана, кошачья, нирвана.

Я все еще хватаюсь за последние, ускользающие из рук нити того, что секунды назад было самым естественным и единственно ощутимым, — есть только мы – наше прошлое и будущее, вся наша жизнь, всё сосредоточилось в одном движении и взорвалось, став солеными искрами. Мы могли бы сиять дальше, как мелкий морской планктон, бесчисленные водные светлячки, освещающие пространство вокруг себя, удваивая, разбрасывая в геометрической прогрессии свет у самой кромки моря, подчеркивая неизбежность. Потому что и море тоже когда-то заканчивается. «Безбрежное и бескрайнее» думало море про себя, а оказалось малым и беспомощным, когда вынесенное на берег, расходилось бурлящей пеной и спешило обратно слезами нерассказанных рыбами историй.

Наша история одна из них. Что могут знать рыбы о суше? Зачем нужны земле истории о море, в котором нет ничего, кроме глубины? Везунчиков, побывавших там, уже не заинтересуют недалекие фантазии поверхностных рыб.

Я открыла дверь и улыбнулась. Знакомое лицо. Где-то мы уже встречались. Потом вспомнила: «Это же владелец ресторана, где мы были около недели назад». Штефан разговаривал с ним перед уходом. Сказал мне, что они давно дружат. Кажется, мужчина тогда был чем-то расстроен, а Штефан его подбадривал, хлопал по плечу и участливо улыбался.

Для пришедшего без приглашения, мужчина держался слишком агрессивно. Мне пришлось отступить на два шага назад. -Проходите, -сказала я человеку, который уже зашел в прихожую. Протянул мне лист с черной, размазанной плохим принтером, краской на половину альбомного листа. Я плохо понимала, что он пытается мне рассказать на беглом немецкоитальянском диалекте, но он продолжал так настойчиво махать бумагой, что я протянула руку и в тот же момент в серой офсетной краске отчетливо разглядела лицо Штефана. Промелькнула мысль, что даже на паспорт Штефан умудрился сфотографироваться так, что ирония в глазах превратила серьезный документ в визитную карточку.  А почему копия паспорта Штефана в руках несдержанного ресторатора? Я обернулась, чтобы позвать Штефана, когда услышала, как еле слышно хлопнула балконная дверь.

-Его нет дома. – сказала я. -А я могу Вам помочь?

Мы постояли какое-то время в молчании, оба ожидая, что может быть Штефан, все-таки, появится. На прощание человек что-то прокричал. Я поняла только слово «полиция» и, как подъездная дверь поставила восклицательный знак громкому эху удаляющихся шагов.

Штефан не вернулся ни в тот день, ни на следующий. Когда он, как ни в чем не бывало открыл дверь своим ключом и, встретившись со мной взглядом, улыбнулся, история с невежливым посетителем, потеряла смысл и актуальность, показалась очередным незначительным фрагментом.

-Ты сегодня вернешься? – начала спрашивать я  каждый раз, когда он выходил покурить. Часто на этот вопрос не находилось ответа. Иногда день, иногда два. Наверное, он хороший Сталкер и так надо. Может быть у них такие меры безопасности? Он сам для себя эта мера безопасности, а я вне игры. Меня от старается не впутывать. Но иногда я забываюсь и открываю дверь чужим людям. Я, как все жены Синей Бороды, пренебрегаю предостережениями про дверь: «Если ты никого не ждешь, зачем открывать?»  Он понял, что я про него уже многое знаю, а я поняла, что он понял, но мы оба не говорим об этом. Ему неинтересно. Мне хочется еще недолго побыть счастливой.

 

Море не знает, что и оно не безбрежно. Мы, выброшенные на сушу, амфибии. Мы не умираем и не шатаемся от смены среды обитания, не плюемся песком, не харкаем морской водой — и лишь немного посомневавшись в устойчивости ног, стабильности почвы, мы идем дальше. Не оглядываемся и перескакиваем через ребристые ступеньки скрепленных в переплет белых страниц — не исписанных и не сбывшихся приключений Сталкера и Кошки.

«Когда ты не видишь мои следы, значит я несу тебя на руках». Слова молитвы из его книги. Это миниатюра придуманной им жизни, когда и он думал, что «потом» может быть равным «сейчас», а книжные Сталкер и Кошка не оставляют следы на песке.

Когда, в очередной раз, я ночевала дома одна, в дверь раздались сплошные, не терпящие промедления, не сочувствующие чужому покою звонки. Я поняла, что не получится «не открывать» даже «когда никого не ждешь». Я подождала еще немного, нисколько не веря, что могли перепутать квартиру, банально ошибиться дверью, потом, нащупала, выхватила из темноты на кресле белый плед и подошла к двери.

-Полиция, немедленно откройте!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *